— Да кому оно теперь нужно, мам? — Ольга с досадой махнула рукой. — Только пыль собирать. Потом моль заведётся, и что? Молодые въедут в новую квартиру, а ты им — тряпьё из бабушкиного сундука. Викторию же засмеют. У неё будущая свекровь женщина строгая, городская, не из тех, кто такое поймёт.
Она на миг замолчала, будто сама услышала, как жестко прозвучали её слова, и уже тише, почти примирительно добавила:
— Я ведь всё продумала. Купила ей хорошее одеяло от нас всех. Двуспальное, пуховое, новое, в красивой коробке, с лентой. Недешёвое, между прочим. Вот это подарок как у людей. А свои лоскуты, мам, спрячь куда-нибудь. И мешок тот, что в сенях валяется, я, наверное, вывезу. Сколько можно держать старьё, оно там сыреет и пропадает.
У Марии внутри словно оборвалось что-то тяжёлое, но лицом она не дрогнула. Молча собрала со стола недошитое полотно, аккуратно свернула его и прижала к себе, будто боялась, что и его сейчас отнимут.
— Мешок не трогай, — сказала она негромко, но твёрдо. — Там не хлам. Там наша память, вся семья по кусочкам. Не тебе решать, чему жить, а чему на помойку идти.
Однако на следующий день, ещё затемно, Мария проснулась от глухого скрежета в сенях. Кто-то тащил по полу что-то тяжёлое. Она накинула кофту, вышла и застыла: Ольга, пригнувшись, волокла к машине тот самый набитый мешок, круглый, туго перевязанный старой верёвкой.
— Ольга!
Дочь вздрогнула, но тут же нахмурилась.
— Мам, ну правда, сколько можно с этим носиться? Это же рухлядь. Заведётся моль — потом всю одежду спасай. Я хотела быстро отвезти, пока ты не расстраиваешься… — она осеклась, поняв, что оправдание вышло жалким.
Мария подошла и взялась за другой край мешка. Не дёрнула, не стала вырывать, просто удержала. Так они и стояли напротив друг друга, каждая со своей стороны, будто много лет назад, когда вместе складывали высохшие простыни: мать держит один край, дочь — другой, и ткань медленно сходится между ними.
— Здесь твоя первая распашонка, — тихо произнесла Мария. — И Викториина тоже. Здесь праздничная рубашка Михаила. Здесь венчальное платье моей матери. Ты всё это на свалку повезёшь? Через мой порог перешагнёшь — и повезёшь?
Ольга сжала губы, постояла ещё несколько секунд, потом отпустила верёвку. На мать она так и не посмотрела. Вернулась в дом и даже дверью не хлопнула — прикрыла её осторожно, почти бесшумно. А Мария утащила мешок в самый дальний угол кладовой и придвинула к нему тяжёлый сундук, чтобы больше никому не пришло в голову трогать его без спроса.
К обеду в тот же день приехали будущие родственники — знакомиться перед свадьбой. Ольга с утра была сама не своя: ей непременно хотелось, чтобы дом сиял чистотой и чтобы ни один лоскут, ни одна старая стёжка не попались гостям на глаза. Она вымыла полы до скрипа, протёрла каждую полку, повесила свежие занавески, достала из серванта лучший сервиз, который годами берегли «на особый случай». Мамины одеяла сняла со всех кроватей, свернула и затолкала в шкаф, а сверху разложила покупные пледы — ровные, гладкие, без единой неровности, как с витрины.
— Мам, ты лучше посиди вот тут, в уголке, — наставляла она Марию, поправляя скатерть. — И про своё шитьё, пожалуйста, ни слова. Люди городские, приличные. Зачем им знать, что у нас бабушка из старых тряпок одеяла собирает?
Мария только кивнула и опустилась на своё обычное место, стараясь стать незаметной. Будущая свекровь Виктории, Ирина Павловна, приехала в строгом сером костюме. Женщина она оказалась прямая, собранная, с внимательным, цепким взглядом. Дом осмотрела, порядок похвалила, чай выпила аккуратно, о молодых говорила вежливо, но без лишней теплоты. Ольга вокруг неё крутилась, подливала, подносила, улыбалась так старательно, что даже уставала от собственной любезности.
Уже у самой двери, когда гости собирались уходить, Ирина Павловна вдруг заметила на спинке кресла узкую полоску пёстрой ткани. Мария днём подшивала край и прикрыла работу салфеткой, но уголок всё равно выбился наружу. Гостья протянула руку, отогнула салфетку, и лоскутное полотно раскрылось перед ней во всей своей тихой, кропотливой красоте.
— Это у вас вручную сделано? — спросила она, и по голосу было невозможно понять, удивилась она или осудила.
Ольга побледнела, метнулась к креслу, выхватила шитьё и скомкала его в руках.
— Ой, не обращайте внимания, это старьё. Я сейчас уберу. Так, мамина забава, ничего серьёзного.
Ирина Павловна долго посмотрела на неё, губы её стали тоньше, но она ничего не сказала. Просто попрощалась и уехала. А Мария осталась сидеть в своём углу с рукоделием, которое родная дочь смяла при чужих людях. Горше этого унижения, казалось ей, уже не могло быть ничего.
Ночью Мария так и не легла. Она сидела под жёлтым светом настольной лампы и продолжала дошивать одеяло для Виктории. Руки двигались сами, привычно и тихо.