— Марин, ну ты же знаешь её характер. Старая школа, суровое воспитание. Она по-своему переживает, просто слов нужных подобрать не умеет.
— Она не «не умеет», Олег. Она не хочет. Для неё признать нашу проблему — значит признать, что я имею право на сочувствие. А для неё я — пустое место.
Именно в тот вечер Марина провела невидимую черту. Никаких оправданий. Никаких попыток заслужить «пятерку» в дневнике свекрови. Она просто закрыла эту дверь.
Но под этой дверью лежал старый скелет, о котором Марина боялась вспоминать. За три года до рождения Тёмы она была беременна впервые. Радость была недолгой. На восьмой неделе в кабинете УЗИ повисла та самая тишина, которая страшнее любого крика.
Олег тогда, ища утешения, позвонил матери. Через час Инна Борисовна набрала невестку.
— Марина, Олег тут что-то про беременность лепетал, — начала она буднично, будто обсуждала сорт картошки. — Так вот что скажу: скорее всего, тест был бракованный. Или у тебя гормональный сбой от нервов. Никого там не было, нечего трагедии на пустом месте разыгрывать.
Марина задохнулась от возмущения:
— У меня выписка на руках… У меня была чистка, Инна Борисовна. Я потеряла ребенка.
— Да врачи сейчас что угодно напишут, лишь бы страховку стрясти, — отрезала свекровь. — Хватит истерик. У Олега еще будут дети. Не с тобой — так с другой, поздоровее. А пока не смей трепать мужу нервы своими выдумками.
Тогда Марина впервые просто положила трубку. С того дня Инна Борисовна перестала быть для неё человеком. Она стала стихийным бедствием, от которого нужно просто строить дамбы.
Глава 3. Годы в осаде
Прошло семь лет. Тёма вырос, окреп, пошел в школу. Марина построила карьеру, их семья купила дом. Инна Борисовна существовала где-то на периферии — в коротких звонках Олега, в редких посылках с солеными огурцами, которые Марина молча выкидывала.
