Почерк на листе был мужским. Его.
Буквы отличались особой манерой — “т” с длинной перекладиной, “ж” напоминающее паука.
Я узнавала этот почерк по запискам на холодильнике: “Купи хлеб”, “Я задержусь”, “Не жди”.
На бумаге было написано: “Прости.
Мне не удалось сказать этого лично.
Я думал, что со временем всё уйдёт.
Но этого не случилось.
Ты спрашивала, почему я стал холодным.
Почему перестал смотреть на тебя так, как раньше.
Почему мне стало душно дома.
Я молчал, потому что боялся, что если скажу — всё развалится.
А теперь всё и так развалилось, верно?
Мне позвонили полгода назад.
Женщина.
Сказала, что у неё есть сын.
Мой.
Сначала я не поверил.
Потом сделал тест.
Он подтвердил это.
Мальчик жил без меня.
И я даже не подозревал.
Я не знал, что он существует.
Она не просит денег.
Она просто хочет, чтобы я иногда приезжал.
Чтобы мальчик знал, что у него есть отец.
Я начал ездить.
Сначала тайком.
Потом всё чаще.
Я лгал тебе — и ненавидел себя.
Но при этом не мог остановиться.
Я видел, как он смотрит на меня.
Как он пытается понять, кто я.
И уйти не мог.
Я виноват перед тобой.
Я виноват перед ним.
Я виноват перед самим собой.
Я не прошу прощения.
Я прошу понять, почему я ушёл.
Я ушёл не к другой женщине.
Я ушёл к своему сыну.
Если когда-нибудь захочешь поговорить — я готов.
Если нет — я приму.
Ты была хорошей женой.
Прости.” Подписи не было.
Только дата.
Два месяца назад.
Я перечитала письмо дважды.
Потом в третий раз.
Потом просто сидела, глядя на белый лист, и ощущала, как внутри меня что-то медленно меняется.
Не “он мне изменял” — это я бы поняла.
Это банально.
Гадко, но понятно.
Но это было другое.
Это было… словно тебя выгнали из собственного фильма и показали, что у главного героя есть вторая сюжетная линия, которую скрывали от тебя.
Я смотрела на фотографию мальчика.
И вдруг осознала, что боюсь не того, что Алексей меня обманул.
Мне страшно от того, что… я могла бы его понять.
Эта мысль казалась предательской.
Весь месяц я пыталась ненавидеть его.
Честно пыталась.
Ненависть удобна: она согревает, даёт ощущение правоты.
Она помогает не распасться.
Но теперь вместо ненависти во мне поднималось другое чувство — тяжёлое, неудобное: сочувствие.
Я вспомнила, как он всё чаще пропадал “по делам”.
Как появился этот странный взгляд — будто он всегда мыслями был где-то далеко.
Как однажды он пришёл домой с конфетами, которые я не люблю, и сказал: “Просто так”.
Я удивилась тогда: “Ты что, в школу романтиков записался?” Он улыбнулся и промолчал.
Конфеты были детские.
С фруктовой начинкой.
И наклейками.
Тогда я не поняла связь.
Потом были поездки “к другу”, “по работе”, “надо помочь”.
А я… я была погружена в свою обиду.
Мне казалось, что он отдаляется, потому что “разлюбил”.
Я даже ловила себя на мысли: “Наверное, у него есть кто-то”.
