Коробку мне оставили, не позвонив.
Просто поставили у двери — аккуратно, словно это была обычная посылка, а не груз из десяти лет жизни.
Картон оказался немного влажным, скотч наклеен неровно, сверху маркером крупно написано: «ВЕЩИ».
И ничего больше.
Так обычно возвращают то, что «не подошло».
Я стояла в прихожей и не могла заставить себя наклониться.
В голове крутилось глупое убеждение: если я не открою коробку, значит, он ещё не ушёл окончательно.
Как дети думают: «Если не загляну под кровать, монстра там не будет».
Но я уже взрослая.
У взрослых монстры — спрятаны в коробках.
Я подняла её, занесла в комнату и поставила на ковёр.
Барсик подошёл, понюхал, чихнул и ушёл — у него, наверное, тоже были свои принципы.
Мы развелись месяц назад.
Тихо.
Без ссор из-за вилок и ложек, без судебных разбирательств о том, кто прав.
Просто в какой-то момент стало очевидно, что мы живём рядом, но не вместе.
Мы даже перестали ссориться — это самый честный признак конца.
Когда человек не спорит, значит, ему уже всё равно.
Алексей ушёл «по-взрослому»: чемодан, ключи на тумбочку, фраза «так будет лучше».
И в глазах — полная, стерильная пустота.
Тогда мне казалось, что хуже уже не бывает.
Что это и есть дно: когда тебя оставляют с квартирой, но без смысла.
Оказалось, что нет.
Дно бывает многослойным, как торт.
Только вместо крема — шрамы.
Я села на пол и начала ножницами разрезать скотч.
Руки тряслись не от страха — от отвращения.
Мне не хотелось прикасаться к его вещам.
Не потому, что «фу».
А потому что они пахли прошлым, которое я пыталась забыть.
Внутри лежали рубашки, джинсы, ремень, несколько футболок.
Уголком торчал свитер, который я подарила ему на день рождения — тогда я ещё любила и верила, что подарками можно укреплять отношения.
Сверху лежала куртка.
Его любимая.
Тёмная, с потёртым воротником.
В ней он ходил на работу, в ней мы гуляли зимой, в ней однажды он стоял у окна роддома и улыбался так, как улыбаются мужчины, которые ещё не осознали, что жизнь теперь навсегда изменилась.
Я взяла куртку и автоматически сунула руку в карман.
Просто привычка: проверить, нет ли там мелочи, ключей или записки.
Я всегда проверяла его карманы перед стиркой — и ругала за то, что он таскает в них всё что угодно, кроме совести.
Пальцы наткнулись на что-то плотное.
Это была не монетка.
Не чек.
Маленький конверт.
Сердце застучало неровно, словно споткнулось.
Я вытащила его и увидела знакомый белый конверт без адреса и марок.
Просто конверт.
Запечатанный.
На нём, тонким почерком, было написано одно слово: «Ирина». Не «Илана».
Не «Марине».
Не «любимой».
Просто — «Ирина». Я резко вздохнула.
Села обратно на пол, держа конверт так, словно он мог обжечь.
Первое желание — разорвать.
Второе — выбросить, не открывая.
Третье — вернуть ему, бросив в лицо: «Забыл? Так забирай!» Но я не сделала ни одного из этих шагов.
Потому что любопытство — это не слабость.
Это нерв, который ещё не отрезали полностью.
Я вскрыла конверт.
Внутри оказалась фотография.
Маленькая, отпечатанная на дешёвой бумаге, как в фотосалоне у метро.
На снимке — ребёнок.
Мальчик примерно шести лет.
Светлые волосы, серьёзный взгляд, на щеке — маленькая ямочка, как у моего бывшего.
Не такая, как у меня.
У меня вообще нет ямочек.
У меня есть характер и привычка держаться.
А у мальчика была ямочка.
И взгляд — тот самый мужской: слегка прищуренный, как будто он всегда что-то просчитывает.
Всё внутри застыло.
Под фотографией лежал сложенный лист бумаги.
Я развернула его.
Почерк был мужским.
Его.
