Я взглянула на Алексея. Он стоял с опущенной головой.
Лицо было неподвижным, словно из камня.
Руки висели вдоль тела, не проявляя ни малейшего движения. – Каждый день, – продолжала старушка. – Он вставал в пять утра, чтобы успеть меня умыть, накормить, переодеть.
Менял… ну, вы понимаете.
Затем ехал к вам — полчаса в маршрутке, если без пробок.
После этого работал до самого вечера.
Потом возвращался домой.
И снова — умыть, накормить, переодеть.
Так продолжалось каждый день.
Без выходных.
Без отпусков.
Все эти годы.
Пять тысяч четыреста семьдесят пять дней.
Столько же порций.
Столько же поездок через весь Каменец-Подольский.
Туда и обратно, туда и обратно.
И ни разу — ни единого слова. – Почему вы не попросили о помощи? – спросила я Алексея.
Он поднял голову.
Впервые за всё время встретился со мной взглядом.
В его глазах не было ни обиды, ни упрёка.
Лишь усталость — глубокая, давняя, въевшаяся в самые кости. – Это моя мать.
Всего три слова.
Дополнительных объяснений не понадобилось. *** Я вышла из подъезда и остановилась.
Апрельский вечер был промозглым.
Ветер приносил запах сырой земли и дальнего дыма — где-то жгли прошлогоднюю траву.
За домами садилось солнце, и небо пылало оранжевым, будто кто-то разлил краску по горизонту.
Я стояла, погружённая в мысли.
О том, как мало я знала человека, который столько лет трудился рядом.
Каждый день.
Бок о бок.
Молчаливый.
Надёжный.
Никогда ничего не просящий.
Я размышляла о том, что закрывала глаза на унос еды, потому что мне было удобно.
Хороший повар — пусть берет свою порцию.
Пустяки.
Не обеднею.
Но это была не мелочь.
Это была жизнь.
Его жизнь.
Её жизнь.
Годы тихого подвига, который никто не замечал.
Годы бессловесного самопожертвования.
Кроме меня — никто не видел этого.
А я видела — и ничего не предприняла.
Не спросила.
Не предложила помощь.
Просто закрыла глаза.
Мне было удобно.
Я достала телефон.
Пальцы дрожали — от холода или от чего-то другого.
Набрала номер ресторана. – «Гнездо», слушаю, — ответила Елена, администратор. – Это я.
Завтра приеду рано.
К пяти часам.
Предупреди охрану. – Ольга Николаевна?
Вы в порядке? – Да.
В полном.
Я положила трубку и направилась к остановке. *** На следующий день я встала в четыре утра.
Долго лежала в темноте, глядя в потолок.
Потом поднялась, оделась, спустилась на кухню ресторана.
Кухня была пуста и холодна.
Запах вчерашней готовки ещё висел в воздухе — кислый, подпорченный.
Новый повар что-то испортил в соусе.
Я надела фартук.
Тот самый, который не надевала около десяти лет — с тех пор, как перестала готовить сама.
Руки помнили — хоть и давно не стояла у плиты, но помнили.
Борщ.
Как учила бабушка в деревне под Яремче.
Как варил Алексей.
Я достала продукты из холодильника.
Свёкла — тёмная, почти чёрная, с землёй на кожуре.
Капуста — плотная, белоснежная.
Картофель, лук, морковь.
Мясо на кости — говядина, хорошая, без жил.
Томатная паста.
Лавровый лист.
Перец горошком.
Сметана — отдельно, в маленькой баночке.
Я варила, думая о Нине Михайловне.
О её поблекших глазах, следящих за каждым движением.
О её сухих губах, потрескавшихся от жара и лекарств.
О руках, которые не двигались уже шестнадцать лет.
О сыне, который столько лет молча нёс свою ношу.
Один.
Без поддержки.
Без жалоб.
К девяти утра борщ был готов.
Я взяла из шкафа контейнер.
Синий.
С защёлками.
Точно такой же, какой был у Алексея — мы их закупали оптом для банкетов.
Налила порцию.
Ровно одну.
Добавила сметану — в отдельном маленьком контейнере.
Закрыла крышку.
И отправилась на окраину Каменец-Подольский. *** В маршрутке было полупусто.
Утро буднего дня — все уже на работе или ещё спят.
За окном мелькал Каменец-Подольский.
Центр с новыми стеклянными зданиями сменился спальными районами — одинаковые девятиэтажки, одинаковые дворы.
Затем — пятиэтажки, старые, хрущёвские.
Деревья без листьев, детские площадки с облупившейся краской.
Я размышляла о своей жизни.
Пятьдесят восемь лет.
Муж ушёл двадцать лет назад.
Детей не было — не сложилось, а потом уже не хотелось.
Ресторан заменил всё: семью, друзей, смысл.
И вот теперь ресторан разваливается.
Повар варит кислый борщ.
Клиенты уходят.
А я — еду на окраину Каменец-Подольский с контейнером супа для чужой старушки.
Нет.
Не чужой.
Все эти годы Алексей приносил ей мою еду.
Все эти годы она ела то, что я позволяла ему взять.
Мы были связаны — она, я, он — невидимой нитью.
Просто я не знала об этом.
Маршрутка остановилась.
Конечная.
Я вышла и направилась к пятиэтажке. *** Дверь открыл Алексей.
Увидев контейнер в моих руках, он замер.
Его лицо дрогнуло — впервые за всё время, что я его знала. – Ольга Николаевна… – Просто Ольга, — напомнила я. – Можно?
Он отступил в сторону.
Я вошла в комнату.
Нина Михайловна лежала в той же позе — на спине, руки вдоль тела.
Но глаза — глаза изменились.
В них появилось что-то новое.
Удивление.
И надежда — робкая, осторожная, словно росток, пробивающийся сквозь асфальт. – Это вам, — сказала я, ставя контейнер на тумбочку. – Борщ.
Как Гриша делал.
Старушка моргнула.
Губы задрожали. – Вы… зачем?
Я села на стул.
Тот же, что была вчера.
Провела рукой по деревянной спинке — гладкой, отполированной тысячами прикосновений. – Ваш сын столько лет приносил вам еду.
Каждый день.
Я знала — и молчала.
Теперь он ушёл на пенсию, денег стало меньше, готовить он не умеет… – Умею, — раздался голос Алексея из дверей. – Не так, как надо, — прервала я его. – Я видела контейнер на кухне.
