В том синем контейнере.
Я встречала его во дворе, спрашивала – не слишком ли тяжело, Алексей Семёнович?
Он лишь молчал.
Кивнул и продолжил путь.
Он всегда был сдержанным.
За десять лет соседства мы, пожалуй, всего пару раз обменялись словами.
Контейнер.
Синий.
Каждый день.
Все эти годы.
Я сжала ручку своей сумки так крепко, что пальцы побелели. – Его мать… она больна? – Инсульт, – Ирина снизила голос, словно это была какая-то тайна. – Уже давно.
Лежит, не поднимается.
Он ухаживал за ней в одиночку.
Без сиделки, без соцработника.
Сам – утром и вечером.
Днём на работе.
Ровно столько, сколько он работал у меня. – А сейчас как она?
Ирина пожала плечами. – Плохо.
Алексей ушёл на пенсию, денег стало меньше, теперь пытается готовить сам – но каким он поваром дома?
На работе мастер, а для себя… Я заглядывала позавчера – стала худой, бледной.
Жалко старушку.
Я молчала.
Слова застряли в горле. – А вы правда мимо? – Ирина внимательно посмотрела на меня. – Или к нему?
Он, знаете, не любит гостей.
Смущается, наверное.
Но вам, может, и откроет.
Вы же его хозяйка. – Бывшая, – уточнила я. – Он ушёл. – Всё равно.
Вы его знаете.
Столько лет бок о бок – это немало.
Да.
Это срок.
Пять тысяч четыреста семьдесят пять дней, если считать точно.
И каждый из них – синий контейнер, одна порция.
Моя еда.
Для его матери. – Где он живёт? – спросила я, хотя и знала адрес.
Ирина указала на пятиэтажку через двор. – Третий подъезд, третий этаж.
Квартира восемь.
Только вы, Ольга Николаевна… будьте с ним осторожнее.
Он горд.
Не выносит жалости. *** В подъезде пахло сыростью и кошачьими запахами.
Лампочка на втором этаже не горела – я шла почти на ощупь, держась за перила.
Краска на них облупилась, шероховатая под пальцами.
Третий этаж.
Квартира восемь.
Дверь была обшита коричневым дерматином, местами истёртым до основы.
Я позвонила.
За дверью послышались шаги.
Медленные, тяжёлые.
Щёлкнул замок.
Дверь открыл Алексей.
Он взглянул на меня – и выражение лица осталось прежним.
Без удивления, радости или испуга.
Голос прозвучал ещё тише, чем обычно: – Ольга Николаевна. – Можно войти?
Он замялся.
Секунду, две, три.
Потом отодвинулся в сторону.
Квартира была небольшой.
Одна комната, кухня, коридор – узкий, словно кишка.
Но чистота была до стерильности.
Ни пылинки на полу, ни пятен на стенах.
В воздухе пахло хлоркой и лекарствами.
На кухне стояли плита, холодильник и стол.
На столе лежал тот самый контейнер.
Синий, с защёлками.
Пустой.
Крышка лежала рядом. – Алексей, – сказала я. – Кому ты носил эту еду?
Он молчал.
Стоял, опустив голову, согбенный, словно что-то невидимое давило на него.
Потом указал на дверь в комнату.
Я вошла.
Комната была такой же маленькой, как и вся квартира.
Шкаф у стены, тумбочка, стул.
И кровать – высокая, больничная, с металлическими бортиками.
На кровати лежала старушка.
Ей было за восемьдесят – я сразу это поняла.
Худая, почти прозрачная.
Кожа на тыльной стороне ладоней – тонкая, словно пергамент, с сетью голубых прожилок.
Волосы – редкие, седые – аккуратно уложены, собраны под белую косынку.
И глаза.
Светло-серые, выцветшие, будто выгоревшие от солнца.
Но живые.
Очень живые.
Они внимательно следили за каждым моим движением – цепко, не упуская ни одного. – Мама, – сказал Алексей за моей спиной. – Это моя хозяйка.
Бывшая. – Ольга, – поправила я. – Просто Ольга.
Старушка улыбнулась.
Губы были сухие, потрескавшиеся.
Улыбка получилась кривой – левая сторона лица почти не двигалась. – Нина Михайловна, – представилась она.
Голос слабый, надтреснутый, но слова ясные. – Хотела бы руку пожать, да не двигается.
Инсульт.
Я поняла без объяснений.
Года прикована к постели.
Парализована.
И всё это время сын приносил ей еду.
Мою еду.
Из моего ресторана.
Каждый день.
Одну порцию. – Присядьте, – сказала Нина Михайловна. – Вот стул.
Гриша, принеси гостье чаю.
Алексей ушёл на кухню.
Я села на стул у кровати.
Ноги не держали – словно кто-то вытянул из них все силы. – Он рассказывал о вас, – продолжила старушка. – Редко, но говорил.
Говорил – хорошая женщина.
Справедливая.
Строгая, но справедливая. – Я не знала, – вырвалось у меня. – О вас.
Обо… всём этом. – Знаю.
Он никому не говорил.
Стеснялся.
Или гордился – не могу понять до сих пор.
Он молчун.
С детства таким был.
Сядет в углу, читает книгу – и молчит весь день.
Я смотрела на неё.
На руки, лежащие на одеяле – неподвижные, словно чужие.
На лицо, половина которого застыла навсегда. – Столько лет, – произнесла я вслух. – Шестнадцать уже, если точно.
Инсульт случился в январе две тысячи десятого.
А он устроился к вам весной одиннадцатого.
Искал специально – чтобы еда была хорошая, домашняя.
Не какая-нибудь столовка.
Алексей вернулся с двумя чашками.
Поставил их на тумбочку.
Сам остался стоять в дверях – словно часовой. – Он никогда не жаловался, – сказала Нина Михайловна. – Ни разу за все эти годы.
Я говорила – отдай меня в интернат, Гриша.
Я же обуза.
Зачем тебе это?
У тебя жизнь могла быть.
Она умолкла.
Вздохнула – с трудом, с хрипом. – А он молчит.
Знаете, как он молчит?
Будто ставит стену.
Каменную.
И через неё не пробиться.
Я говорю, говорю – а он молчит.
И делает по-своему.
Я посмотрела на Алексея.
Он стоял, опустив голову.
