Лицо его было напряжённым, но глаза смотрели мягко. — Мам, Катя всё понимает.
Она задавала Ольге вопросы, почему мы перестали приходить.
Сказала: «Бабушка меня не любит».
Семь лет, мам.
Людмила Ивановна прижала ладонь к губам.
Её плечи задрожали. — Господи, что я натворила.
Ольга молчала.
Она не собиралась утешать свекровь.
Не сейчас.
Возможно, позже, когда боль немного утихнет.
Но не в этот момент. — Людмила Ивановна, — произнесла она наконец, — я не прошу вас любить Катю так же, как Илью и Ваню.
Понимаю, что родство — это родство.
Но она — ребёнок.
И если она сидит за вашим столом, ей положено есть то же, что и остальные дети.
Это не обсуждается.
Это просто — по-человечески.
Людмила Ивановна кивнула. — Я знаю.
Я всё осознала.
Действительно поняла.
Она замолчала, затем добавила: — Ольга, можно я завтра приду?
Хочу сводить Катю в парк.
Там новые карусели поставили.
Елена рассказывала.
Ольга взглянула на Сергея.
Он слегка кивнул. — Приходите, — ответила Ольга.
На следующий день Людмила Ивановна пришла ровно в десять утра.
В руках держала маленькую коробочку, обёрнутую в блестящую бумагу. — Это тебе, Катюша, — сказала она. — Открой.
Катя развернула упаковку.
Внутри лежали три заколки для волос с разноцветными бабочками.
Недорогие, простые, но милые.
Катя прижала их к груди и посмотрела на бабушку так, что сердце Ольги сжалось. — Спасибо, бабушка Людмила, — сказала Катя.
Вдруг Людмила Ивановна присела перед ней на корточки.
Взяла её за руки.
Взглянула в глаза. — Катюша, прости бабушку.
Бабушка ошибалась.
Очень ошибалась.
Ты хорошая девочка.
Самая лучшая.
Катя стояла секунды две, три.
Затем сделала шаг вперёд и крепко обняла Людмилу Ивановну за шею.
Просто обняла — сильно и искренне, как умеют только дети — без условий и оговорок.
И Людмила Ивановна ответила обниманием.
Неуклюжим и непривычным, но крепким.
Ольга заметила, что свекровь плачет.
Беззвучно, пряча лицо в детском плече.
Все вместе они отправились в парк.
Людмила Ивановна катала Катю на каруселях, покупала ей сахарную вату, держала за руку на горке.
Илья и Ваня бегали вокруг, падали, пачкались и смеялись.
Сергей нёс Ваню на плечах, Ольга шла рядом, поедая мороженое.
Вечером, когда свекровь уехала, а дети уснули, Ольга сидела на кухне и пила чай.
Сергей присел рядом. — Думаешь, она действительно изменилась? — спросила Ольга. — Не знаю, — честно ответил Сергей. — Но она старается.
Это уже многое.
Ольга крутила чашку в руках.
Думала о Кате.
О том, как девочка сидела с куском хлеба перед пустой тарелкой.
И о том, как сегодня она обняла Людмилу Ивановну в прихожей.
Дети умеют прощать.
Легко, быстро, искренне.
Без расчётов и задних мыслей.
Взрослым у них стоило бы поучиться. — Сергей, — сказала Ольга, — если такое повторится хоть раз — хоть единственный раз — дети к ней больше не поедут.
Ты понимаешь? — Понимаю, — ответил Сергей. — Не повторится.
Я прослежу.
Через месяц Людмила Ивановна снова забирала детей по вторникам и четвергам.
В начале Ольга волновалась, звонила Кате, интересовалась, всё ли хорошо.
Катя отвечала спокойно и радостно: «Мам, всё отлично, бабушка Людмила пекла нам оладушки.
Мне с клубничным вареньем, Илье — с яблочным, а Ване — просто со сметаной, он ведь ещё маленький».
Мне, Илье, Ване.
Всем троим.
В равной мере.
Однажды, когда Ольга приехала за детьми, она увидела на холодильнике рисунок Людмилы Ивановны.
Три фигурки — большая и две маленькие.
Подпись детскими кривыми буквами: «Бабушка Людмила, Илья, Ваня и я».
Рядом была четвёртая фигурка, нарисованная другим карандашом, более толстым.
Катя дорисовала себя сама.
И Людмила Ивановна не сняла этот рисунок.
Наоборот — прикрепила его магнитом на самое заметное место.
Ольга стояла перед холодильником и смотрела на четыре неровные фигурки.
Она думала о том, что иногда самое важное в семье — не молчать.
Не терпеть, не делать вид, что всё в порядке, когда на самом деле всё далеко от этого.
А сказать: «Стоп.
Так нельзя.
Мой ребёнок заслуживает такого же блинчика».
И тогда, возможно, даже самые упрямые бабушки способны измениться.
Не все.
Но некоторые — точно.
