Свекровь так и не позвонила.
Ольга каждый день отвозила троих детей в сад и забирала их после своей работы.
Жизнь стала сложнее – раньше по вторникам, четвергам и субботам дети оставались у Людмилы Ивановны, а теперь вся забота легла на Ольгу.
Сергей старался помочь, когда позволяли его длинные смены.
Катя ощущала, что что-то изменилось.
Однажды вечером, когда Ольга укладывала её спать, девочка неожиданно спросила: – Мам, мы теперь не ходим к бабушке Людмиле из-за меня?
Ольга села на край кровати.
Погладила дочь по волосам. – Откуда ты это взяла? – Потому что она меня не любит.
Я знаю.
Она любит Илью и Ваню, а меня – нет.
Я ведь не дура, мам.
У Ольги перехватило дыхание.
Семь лет.
Ребёнок уже семь лет, и она всё понимает.
Уже чувствует всё, уже умеет делать выводы.
И молчит.
Потому что боится огорчить маму. – Катюша, послушай меня, – Ольга прилегла рядом с дочерью, обняла её, прижала к себе. – Ты ни в чём не виновата.
Совсем ни в чём.
Бабушка Людмила… она ошибается.
Взрослые тоже совершают ошибки, представляешь? – Представляю, – серьёзно кивнула Катя. – И мы сейчас ждём, когда она поймёт свою ошибку.
Ладно? – Ладно, – ответила Катя и уткнулась маме в плечо.
Ольга лежала, глядя в потолок, и думала, что если Людмила Ивановна не исправится, она больше никогда не доверит ей детей.
Никогда.
Даже если придётся уволиться.
Даже если нужно будет нанять няню, потратив последние деньги.
Через три недели раздался звонок в дверь.
Был вечер субботы, Ольга мыла Ваню, Сергей собирал с Ильёй конструктор.
Катя пошла открывать.
Из ванной Ольга услышала голос дочери: – Бабушка Людмила?
А затем — тишина.
Длинная и гнетущая.
Ольга завернула Ваню в полотенце и вышла в коридор.
На пороге стояла Людмила Ивановна.
В руках у неё был большой пакет и коробка.
Она просто смотрела на Катю.
Стояла и смотрела на маленькую девочку в клетчатых пижамных штанах и майке с котиком.
Катя глядела на неё снизу вверх, серьёзно и внимательно. – Катя, – произнесла Людмила Ивановна голосом, который был совсем иным, хриплым и незнакомым, – я принесла тебе кое-что.
Она раскрыла коробку.
В ней лежал торт.
Большой, украшенный розовыми розочками и шоколадной надписью «Кате от бабушки».
Катя взглянула на торт.
Потом на Людмилу Ивановну.
И снова на торт. – Это для меня? – спросила она с недоверием. – Для тебя, – ответила свекровь. – Только для тебя.
Сергей вышел в коридор.
Прислонился к стене и молча смотрел на мать.
Людмила Ивановна подняла на него глаза. – Сергей, я пришла не ссориться.
Я пришла… – она замялась, сглотнула. – Я пришла попросить прощения.
Она прошла на кухню и поставила пакет на стол.
Достала из него продукты – масло, сметану, пачку какао, муку.
А также тарелку, завернутую в полотенце.
Развернула – на тарелке лежали блинчики.
Стопка примерно из двадцати штук.
Ещё тёплые. – Это для всех, – сказала Людмила Ивановна. – Для всех троих.
Ровно поровну.
Ольга стояла с мокрым Ваней на руках, не зная, что ответить.
Свекровь выглядела иначе, чем обычно.
Не строго и надменно, а как-то растерянно.
Как человек, который долго шёл по неверному пути и вдруг осознал это.
Они сели за стол.
Вся семья.
Людмила Ивановна сама разложила блинчики – сначала Кате, потом Илье, затем Ване.
Самую большую порцию она положила Кате.
Катя посмотрела на свою тарелку, потом на бабушку и улыбнулась – робко, лишь уголком рта.
Но улыбнулась.
Когда дети поели и ушли играть, Людмила Ивановна осталась за столом, крутя в руках чашку с чаем, но не пила.
Она молчала.
Потом заговорила, не поднимая глаз. – Я провела три недели одна.
В пустой квартире.
И знаете, что поняла?
Что я – старая дура.
Что делила детей на своих и чужих, а ведь они все – дети.
Маленькие, ни в чём не виноватые дети.
Она помолчала.
Потёрла глаза сухой ладонью. – У меня есть подруга, Елена.
Мы дружим уже тридцать лет.
Я рассказала ей, что случилось.
Думала, она поддержит меня, скажет, что невестка виновата, что Сергей – маменькин сынок.
А Елена посмотрела на меня и сказала: «Людмила, ты что, с ума сошла?
Ребёнок с хлебом и пустой чашкой?
Ты бы ещё в угол её поставила».
И мне стало так стыдно, что я не спала всю ночь.
Сергей сидел напротив, скрестив руки на груди.
Лицо его было напряжённым, но глаза – мягкими. – Мам, Катя всё понимает.
Ей семь лет, но она всё чувствует.
