Заработаю на себя — нам на двоих хватит.
Государству тоже не останусь должна.
За то, что меня вырастили и кормили, полностью расплачусь».
Он ведь в детдоме рос, Сергей, — пояснила Тамара. «И сколько же тебе еще нужно платить в счет долга?» — поинтересовалась я. «Да не так уж много». «Кто тебе этот долг навязал?» «Моя совесть». «Вот как, — сказала я. — Мать воспитала сына, поставила на ноги.
А сыну уже восемнадцать.
Вот пусть в течение этих восемнадцати лет и кормит мать.
Долг отдаёт.
А потом пусть живёт, как хочет.
Так что ли?» «Да не придирайся к словам.
Вот как тебе удобно, так и понимай».
Вскоре я стала ощущать, что скоро жду либо сына, либо дочь.
Сергей обрадовался.
И сразу же, ничего не говоря, побежал к начальнику в контору. «Тамара, — говорит, — в положении, больше на такой работе работать не может.
Увольте её, пожалуйста, не препятствуйте».
После начальник ко мне: «Что это ты, Тамара, мужа ходатайствовала прислала? Думаешь, я такой дурак, что не разберусь?
Конечно, теперь лоцманское дело не для тебя.
Пиши заявление.
Береги себя.
Отдыхай.
А там посмотрим».
Я сидела, словно ошарашенная.
Сказать, что не знала, что муж сам всё решил?
Нет, я и так вижу, как у начальника брови поднялись.
Усмешку осуждения Сергею замечаю.
Даже слышу, как он скажет: «Вот так, Сергей!» И промолчала.
Стыд за мужа охватил меня.
А разве можно стыдиться любимого?
Я прогнала этот стыд, говорила себе: ведь он старается для меня.
Он обо мне заботится.
Но эта забота меня лишила голоса.
Дома говорю ему: «Ну и как ты обо мне заботишься: руки устанут, ноги заболеют, на языке типун вскочит, если я сама слово скажу».
А он отвечает: «Сердишься?
Я бы в ноги поклонился тому, кто меня из лоцманской суеты вызволил, а ты в бутылку полезла».
Мне стало ещё обиднее.
Хотелось накричать на мужа.
Но у нас дома такого никогда не бывало.
Отца я никогда не слышала, чтобы ругал меня.
Сдержалась.
Только долго не могла по-доброму заговорить.
Молчала.
Однажды вечером Сергей сказал: «Ладно, Тамара, брось ты на пустяки злиться.
Надо о деле думать.
Скоро сын родится.
Что, мы всё время у отца жить будем?» «А куда же ещё?
Я здесь родилась.
Выросла.
Здесь умерла моя мать». «Это всё прошлое.
Нужно дом строить.
Начинать свою жизнь». «А разве здесь плохо? — спрашиваю. — На что нам дом?» Этому разговору я не придала значения.
Скоро совсем забыла.
Но однажды подошла к двери и услышала голос Сергея: «Ты, отец, можешь тут остаться, можешь к нам переехать, я не буду препятствовать».
Отец молчал, потом тихо, но твердо сказал: «Нет, зять, я помехой в вашей жизни быть не хочу.
Доживу здесь».
Я дверь распахнула, за порог вышла и прямо к отцу: «Помню, как ты меня кормил.
Помню, как мои платьица на верёвке развешивал.
Помню, как на закорках меня таскал, а теперь боишься быть помехой?
Никуда не отпущу».
Говорила, а внутри всё дрожало.
На Сергея смотреть не хотела, ушёл бы — не остановила бы. «Тише, доченька, тише.
Тебе нельзя так, внука береги».
Поглаживал меня по голове отец, а руки у него дрожали. «Всё уладится.
Что вы, за границу уедете что ли?
Я только твоего счастья хочу». «А я для себя стараюсь? — вмешался Сергей. — Я разве против отца?
Пусть делает, как хочет».
Он начал строить.
Отец, когда был свободен, помогал.
Соорудили стены.
Сергей говорит: «А ты никогда не придёшь помочь, будто мы для кого-то другого стараемся?» И я стала помогать.
Кирпичи таскала, стены замазывала, глину месила, дранку на тележке возила…
Вроде бы это и должно быть так, но мысли у меня всё хуже и хуже.
И сама себя спрашиваю: что за любовь была, если теперь в муже ищешь только плохое?
А тут ещё неприятность случилась.
Мимо нашей стройки часто проходил Андрей.
Однажды он остановился, посмотрел, как я таскаю кирпичи, и сказал Сергею: «Что это ты жену в таком положении кирпичи таскать заставляешь?» «А я, — отвечает, — жену не заставляю.
Она сама хочет.
Не желает больше в бараке жить, ей не терпится с мужем в собственную спальню переехать».
Он сказал и посмотрел, получил ли ответ?
Пошёл Андрей.
Сергей развернулся: «По какому праву твои бывшие ухажёры мне приказывают?
Ты что, жалуешься на мужа?» И пошёл.
Два часа придумывал, что бы обиднее сказать мне.
Я сначала слушала, а потом перестала. Молчу.
