Полина не сразу уловила, что именно заставило её напрячься. Сначала дорога казалась такой же, как и прежде: узкая, вся в выбоинах, петляющая между дачными участками; по краям — заросшие травой канавы, в воздухе — горячая пыль, прогретая солнцем, и едва заметный запах дыма от чьего-то мангала. Даже старый щит с названием садового товарищества, перекосившийся ещё много лет назад, торчал на прежнем месте, будто всё это время терпеливо дожидался их возвращения. И всё же где-то внутри медленно расползалось тяжёлое, неприятное предчувствие. Словно она ехала не в родной дом, а в место, где её уже давно вычеркнули из списка тех, кого ждут.
— Ты чего притихла? — спросил Дмитрий, не отрывая взгляда от дороги.
Полина продолжала смотреть в боковое окно. За знакомыми заборами мелькали незнакомые лица, дети гоняли на велосипедах, во дворах блестели пластиковые бассейны, белели новые теплицы из поликарбоната. Вроде бы всё оставалось тем же, каким она помнила. И одновременно — всё было чужим.
— Не знаю, — тихо сказала она. — Как-то не по себе.
Дмитрий коротко усмехнулся:
— Просто ты здесь почти год не появлялась. Увидишь свои яблони — сразу отпустит.
Она кивнула, хотя тревога внутри не ослабла, а, наоборот, сжалась плотнее. В последний раз Полина была на даче прошлой осенью, уже после похорон мамы. Тогда она смогла выдержать там всего несколько часов: забрала бумаги, отключила электричество, проверила двери и почти сразу уехала. Оставаться в пустом доме, где каждая чашка, каждая занавеска, каждый скрип половицы напоминали о маме, было невыносимо. Потом она всё время находила причины не возвращаться: работа, ремонт в квартире, усталость, дела, которые казались срочными. А если быть честной — просто не было сил.
Машина свернула в знакомий переулок, и Полина невольно выпрямилась. Вот синий забор соседей. Вот старая берёза у канавы. Вот их участок…
Она резко втянула воздух.
На калитке висел огромный чёрный замок. Не тот прежний, ржавый, который мама защёлкивала скорее для порядка, чем для защиты, а новый — тяжёлый, блестящий, грубый, совершенно чужой. Дмитрий нажал на тормоз. Несколько секунд они оба молчали, глядя вперёд.
— Это что ещё такое? — наконец произнёс он.
Полина ничего не ответила. Она уже открыла дверцу, вышла из машины и быстрым шагом направилась к калитке. Замок и правда был свежий. Даже цепь оказалась новой — толстой, строительной, будто участок собирались не охранять, а удерживать силой. Пальцы у Полины внезапно похолодели.
— Может, Наталья повесила? — осторожно предположил Дмитрий, подходя следом. — Чтобы никто посторонний не лазил.
Но Полина уже слышала, что за забором играет музыка — громкая, с глухими басами. Потом донёсся смех, чей-то мужской голос, звон стекла. Она медленно приблизилась к доскам и заглянула в щель.
Несколько мгновений она не могла поверить глазам. Посреди участка, прямо там, где мама когда-то выращивала пионы, стоял чужой внедорожник. У теплицы были свалены старые шины, доски, железные трубы, мангал, пластиковые стулья и мешки с цементом. От аккуратных грядок почти ничего не осталось: земля была истоптана, местами разрыта, сорняки лезли со всех сторон. Полина почувствовала, как к горлу подкатывает мутная волна.
— Боже… — едва слышно выдохнула она.
Дмитрий тоже заглянул за забор и нахмурился:
— Они тут что, поселились?
В эту секунду дверь дома распахнулась, и на крыльцо вышел Антон. Полина не видела двоюродного брата почти полтора года, но узнала его сразу. Те же широкие плечи, мятая футболка, сигарета в зубах. Только теперь в нём появилось что-то особенно неприятное — самоуверенность человека, который уже давно решил, что находится на своей территории. Он заметил машину, на миг остановился, потом не спеша спустился с крыльца. На лице не было ни растерянности, ни неловкости.
Подойдя к калитке, Антон прищурился от солнца и сказал:
— О. Всё-таки приехали.
Полина смотрела на него, не сразу находя слова. Потом спросила:
— Что здесь происходит?
Он пожал плечами с таким спокойствием, будто вопрос касался погоды:
— А что не так?
— Почему на калитке новый замок?
— Чтобы чужие не шастали, — ответил Антон.
Полина даже на секунду растерялась.
— Чужие? Это мой участок.
Он криво усмехнулся:
— Ну да, конечно.
От этой короткой фразы по спине у неё пробежал холод. В ней было столько снисходительности, столько скрытого превосходства, что Полина вдруг почувствовала себя той самой девочкой, которую снова пытаются поставить в угол и заставить молчать.
Дмитрий сделал шаг вперёд:
— Открывай.
Антон словно не услышал его.
— Сейчас мать позову, — сказал он и крикнул в сторону дома: — Ма! Полина приехала!
Через минуту на крыльце появилась тётя Наталья. Даже издалека она выглядела так, будто это не они застали её на чужой территории, а она по доброте душевной согласилась принять нежданных гостей. На ней был старый халат в пёстрых цветах, волосы стянуты в тугой пучок, в руке — кухонное полотенце.
— Ну наконец-то, — произнесла она вместо приветствия. — Мы уже думали, ты о даче совсем забыла.
Полина смотрела на тётю и чувствовала, как раздражение внутри начинает дрожать мелкой, опасной вибрацией.
— Наталья, объясни мне, пожалуйста, что всё это значит.
— А что такое? — тётя изобразила искреннее недоумение. — Участок пустовал. Мы приезжали, присматривали. Трава была по пояс.
— Кто вас об этом просил?
— Полина, ну только не начинай, — устало отмахнулась Наталья, словно разговаривала с капризным ребёнком. — Мы же семья.
Это слово ударило особенно неприятно. «Семья» всегда означало одно и то же: уступи, промолчи, потерпи, не обостряй, не порть отношения. Так было годами. Когда мама давала Наталье деньги — «ну мы же семья». Когда Антон разбил соседский забор и нужно было всё улаживать — «он же свой». Когда Полина в очередной раз отказывалась от собственных планов ради чужих проблем — «ты же разумнее». Она медленно выдохнула, стараясь удержать голос ровным.
— Откройте калитку.
Наталья переглянулась с сыном. И именно в этот момент Полина вдруг ясно поняла: они не считают себя виноватыми. Ни на каплю. Для них всё происходящее выглядело совершенно естественно, будто иначе и быть не могло. Антон лениво достал из кармана ключи, но замок открывать не спешил.
— Слушай, Полин… Тут такое дело, — протянул он. — Мы немного порядок наводим. Хотели мастерскую обустроить.
— Какую ещё мастерскую?
— Обычную. Для работы.
Полина снова посмотрела через забор — и только теперь заметила то, что сперва не бросилось в глаза. Старой яблони возле бани больше не было. Она моргнула, потом посмотрела ещё раз. На месте огромного дерева, которое когда-то посадил её отец, торчал свежий пень.
В груди словно оборвалась тонкая, натянутая струна.
— Где яблоня? — тихо спросила она.
Антон снова пожал плечами:
— Спилили. Старая была.
Полина не заметила, как вцепилась рукой в доски забора. Дмитрий рядом тихо выругался. А Наталья недовольно поджала губы, будто её несправедливо обвиняли в пустяке.
— Только не надо сейчас устраивать спектакль, — сказала она. — Там уже одна труха была, а не дерево.
Полина медленно перевела на неё взгляд.
— Вы спилили яблоню без моего разрешения?
— Господи, Полина… — Наталья закатила глаза. — После смерти твоей матери эта дача, между прочим, не только вокруг тебя вращается. Мы здесь всю жизнь помогали.
И вот тогда Полина впервые ощутила настоящий страх. Не из-за замка. Не из-за беспорядка. Даже не из-за спиленной яблони, хотя от этого было больно почти физически. Страшно стало потому, что она вдруг поняла: пока она пыталась пережить смерть мамы и собрать себя по частям, эти люди уже успели мысленно разделить между собой её жизнь.
Антон всё-таки открыл калитку. Но сделал это так, будто оказывал им огромное одолжение. Цепь с тяжёлым грохотом упала на землю, замок лязгнул о металл, и Полина впервые за долгое время вошла на свой участок не хозяйкой, а человеком, которому великодушно разрешили пройти. От этого ощущения внутри всё болезненно сжалось.
Она медленно пошла по дорожке, оглядываясь по сторонам, и с каждым шагом становилось хуже. Мамины клумбы исчезли — вместо них стояли пластиковые ящики с инструментами. У сарая валялся разобранный двигатель. Под навесом громоздились канистры, металлические листы, колёса и какие-то грязные тряпки. Даже запах изменился. Раньше здесь пахло яблоками, влажной землёй, укропом после полива и нагретыми досками крыльца. Теперь в воздухе висели бензин, дым и жареное мясо.
Полина остановилась возле теплицы — точнее, возле того, что от неё осталось. Одна стенка была снята, внутри лежали доски, пустые бутылки и мусор.
— Вы здесь пьянки устраивали? — негромко спросила она.
— Ой, началось, — фыркнул Антон. — Нормально всё было.
Наталья тут же вмешалась:
— Полина, перестань разговаривать так, будто мы тебе враги. Мы, вообще-то, за участком смотрели. Дом проветривали. Если бы не мы, тут бы всё давно сгнило.
Полина повернулась к ней.
— Я вас об этом не просила.
— Конечно, не просила, — спокойно ответила Наталья. — Ты же сюда даже не приезжала.
Сказано было почти буднично, без нажима. Но за этой фразой Полина сразу услышала старую, до боли знакомую интонацию — ту самую, после которой она всю жизнь начинала чувствовать себя виноватой. С детства звучало одно и то же: «Мама устала — помоги», «Наталья одна не справится», «Антон ещё маленький», «Ты же умная девочка». Всегда одинаковый порядок: Полина должна была понимать, уступать, входить в положение, сглаживать углы. А остальные могли просто жить так, как им удобно.
Дмитрий тем временем молча осматривал участок. Полина видела по его лицу: даже он, обычно спокойный до невозможности и не склонный к конфликтам, начинал злиться.
— Где инструменты Марины Павловны? — вдруг спросил он.
Наталья отвела глаза.
— Какие ещё инструменты?
— Те, что стояли в сарае, — жёстко уточнил Дмитрий. — Триммер, бензопила, генератор.
Антон тут же сунул руки в карманы.
— Генератор я пока взял. Он мне нужен был.
— Взял? — переспросил Дмитрий. — Куда?
— В гараже стоит. А что такого?
Полина почувствовала, как раздражение поднимается новой волной. И дело было даже не в генераторе. Не в вещах как таковых. Её поражала чудовищная уверенность, с которой всё это делалось. Никто ничего не спрашивал. Никто не предупреждал. Они просто приходили, брали, пользовались, решали. Словно вместе со смертью мамы Полина тоже перестала существовать.
Наталья уже направилась к дому, будто разговор исчерпан.
— Ладно, хватит стоять посреди двора. Пойдёмте лучше нормально поедим. Мы шашлык сделали.
Полине не хотелось ни садиться за стол, ни есть, ни поддерживать видимость семейного общения. Но Дмитрий тихо коснулся её локтя.
— Спокойно, — сказал он почти шёпотом. — Сначала надо понять, что у них в голове.
Она едва заметно кивнула.
Под навесом всё выглядело почти уютно, почти по-семейному: миски с салатами, пластиковые стаканы, нарезанный хлеб, бутылки минералки и дешёвого вина. Будто не было ни нового замка, ни чужих вещей, ни истоптанных грядок, ни свежего пня вместо отцовской яблони. И именно эта притворная нормальность злила Полину сильнее всего.
Наталья суетилась у мангала, изображая радушную хозяйку.
— Полина, ну что ты вся такая напряжённая? Садись уже, отдохни с дороги.
Антон развалился на стуле и лениво листал телефон.
— Мы, между прочим, крышу немного подлатали, — бросил он, не поднимая глаз. — Там всё текло.
— Кто вас просил? — снова спросила Полина.
— Да сколько можно одно и то же? — раздражённо отозвался он. — Ты так говоришь, будто мы посторонние.
И снова это слово. Посторонние. Свои. Семья. Родные. Как будто само наличие общей крови автоматически стирало любые границы, отменяло право собственности, уважение и элементарное «можно?». Полина села за стол и вдруг с пугающей ясностью поняла: они действительно не считают, что сделали что-то плохое. В их картине мира всё выглядело просто и удобно. Участок пустовал — значит, им можно пользоваться. Полина молчала — значит, не возражала. Марина Павловна всю жизнь помогала — значит, помощь должна продолжаться и после её смерти, только уже за счёт дочери.
Наталья поставила перед ней тарелку.
— Ешь. Ты совсем бледная стала в своём городе.
Полина посмотрела на тётю, на её уверенные руки, на хозяйский взгляд, на привычную интонацию заботы, за которой всегда пряталось требование уступить, и неожиданно в памяти всплыло давнее мамино предупреждение.