Тебя, говорю, этот фашист Гитлер осиротил, а ты сам… — Тамара Сергеевна нахмурилась: — А твои дети при тебе живут? — При мне. — Вот и хорошо, вот и ладно… В июне у меня гостили Ольга с Виктором.
Она сама, правда, всего день пробыла и уехала — работа.
А Виктор жил у меня три недели.
Мальчишке двенадцать лет, а уже такой сообразительный и ловкий.
Он мне и картошку выполол, и крылечко починил, и дрова напилили мы вместе… Хороший парень, говорю.
Дай Бог, чтобы так и дальше было.
Но вот за будущее я уже тревожусь!
Сейчас он еще ребенок, и мать его, Ольга, строгая, за ним присматривает.
Но женщина, что ни говори, всегда женщина.
Птица силой своих крыльев сильна, а семья — опорой мужчины.
Опять вспоминаю своего свекра Николая Петровича: старенький, больной, а мне опорой служил.
Если бы не его наставления, Сергей, возможно, не только многоженцем стал бы… Дождь заметно стих и, словно устав, уже падал без прежней силы, как будто нехотя.
Тамара Сергеевна взглянула на небо: сквозь рыхлые облака кое-где проглядывали голубые просветы.
Потом перевела взгляд на свой дом, задумалась на мгновение, и вдруг, словно вспомнив что-то важное, радостно засияла: — Вчера младший, Александр — он в четвертый класс идет — прислал мне письмо и хвалится: купил в магазине детали и сам склеил самолетик; прочитал книгу про пионеров; на улице нашел десять копеек — положил в копилку, хочет на зиму новую клюшку купить; у соседей котенок потерялся, а недавно нашелся… Про всё чисто бабушке рассказал.
Он такой говорун — и в письмах, и в жизни… — Александр — это Надежда? — Нет, дорогая, Надежда — это Кирюшенька.
Тот еще только «дай-дай» говорит.
Может, теперь и чему-то новому научился — всё-таки десять дней был у нас… — Так вы же говорили, что у вас двое внуков. — Это я тебе не рассказывала. — Но ты же только что… — Только что я поведала: у моего сына двое мальчишек растут без отца.
А внуков у меня трое. — Что-то я не понимаю. — Сейчас объясню.
Всё очень просто.
Первая жена Павла Борисовича — Ольга.
От нее у него Виктор и Александр.
Разошлись.
Сергей женился на Наде.
Прожили чуть больше года — расстались, ребенка не успели родить.
Потом Надежда вышла замуж за Владимира.
У них родился Кирюшенька.
Так вот, кто для меня Надежда?
Сноха?
Сноха.
А как свекровь называет ребенка снохи?
Внуком.
Кирюшенька — мой третий внук.
Видишь, тут и разбираться нечего, — с довольной улыбкой, почти тихо засмеявшись, сказала Тамара Сергеевна. — Надежда с Владимиром вскоре после свадьбы приехали ко мне в гости.
Ну, Надежда, как и прежде, всё зовет меня: мама, мама.
Владимир слушал, слушал, потом спрашивает: «А как же мне, Людмила Ивановна, к вам обращаться и кем я вам буду?» «Будь, — говорю, — хорошим мужем для моей Наденьки, тогда и для меня будешь хорошим человеком.
А как захочешь, так и называй меня». «Нет, — говорит, — договорились, мать, и хорошо».
Так с тех пор меня и называет матерью.
А что, пусть так, мне приятно… А человек он действительно хороший.
Живут душа в душу.
Нет, за Надежду я теперь спокойна.
Теперь все мои мысли об Ольге.
У нее плохо с отцом.
В однокомнатной квартире с двумя ребятами — что это за жизнь?
Больше никак не может добиться.
Я ей говорю: и не надо, и не хлопочи.
Собирайте вещи — приезжайте сюда.
Я ведь не вечная.
Случись со мной что, кому достанется дом?
Павлу Борисовичу он нужен, что ли?
Ты, говорю, в городе медицинская сестра, здесь будешь ею же.
Тем более ты деревенская, ко всему привыкшая.
А по городу соскучишься, так на автобус и через час — там.
