«Ка-а-ак он хряснул-то!» — воскликнула Тамара Сергеевна, испуганно оглядывая небо после неожиданного дождика

Говорю: «Так какая же я тебе дочка, тятя, если говоришь: свези? Разве тебе не стыдно?» Он заплакал. Я заплакала вслед за ним. Это утешение было приятно, но времени на капризы не оставалось. Вытерли слёзы и продолжили жить дальше: он рядом со мной, я рядом с ним. Так мы провели друг для друга шестнадцать лет, словно костыли. Я рано вставала, готовила еду, какую Бог пошлёт, и шла на колхозную работу. И не тревожилась: ведь мальчик у меня в живых, под присмотром. Ноги у Николая Петровича были как-то странно — они не болели, но и не двигались. Он же сообразил: когда меня нет дома (а я всё ругалась, но без злобы), наливает в чуни воды — и ноги начинают приходить в движение. Потом он медленно с палочкой шёл по избе, а затем во двор, находил себе занятие. Без дела он не мог просидеть и часа. То табуретку починит, то ножницы наточит, то корзинку сплетёт, или новый деревянный ковшик вырежет, ложки… Всячески старался помочь и угодить. А хочешь знать, чем он особенно гордился? Курил самосад. Войдёшь в избу — пахнет табаком, значит, здесь живёт мужчина, значит, дом не пуст. И сразу силы в душе прибавляются. Вот хоть смейся, хоть что, а я говорю тебе чистую правду… Дождь, слегка ослабев, вновь усилился. Небо постепенно прояснялось, гром отступал к его краям. — А ты откуда сам? — спросила Тамара Сергеевна. — Из Кременчуга. — А давно там живёшь? — Уж лет пятнадцать. — Мой Павел Борисович до прошлого года тоже в Кременчуге жил. На заводе инженером работал. Павел Борисович, может, слыхала? Хотя Комаровых там много… — А почему Комаров, если колодец – хмелевский? — Просто, душа моя. Свёкор мой, Николай Петрович Хмелев, овдовел и во второй раз женился на вдове Анне Михайловне Комаровой, моей свекрови. У неё было двое сыновей, у Николая Петровича — один. Вместе нажили ещё одного местного — стало четверо. Тогда и построили дом там, где сейчас колодец. Иван мой по метрике — Комаров. Но метрика — всего лишь бумажка. Семья же вся называлась Хмелевыми. Когда свекровь моя умерла, люди с острыми языками начали подначивать свёкра и меня: мол, вы чужие друг другу. Из-за этого он и собрался в приют. А я ему говорила: «По рождению, тятя, все снохи для свёкров чужие, а по общению ты мне дороже родного отца». И с тех пор, до самой его смерти, этот разговор больше не возникал. Умер он, когда Сергей уже учился на втором курсе… — А где теперь живёт ваш сын? — В прошлом году его перевели в Тюмень на повышение. Теперь, — вздохнула Тамара Сергеевна, — он наведывается ко мне редко. Но, слава Богу, снохи с внуками не забывают. У меня ведь, — хитро прищурилась и звонко засмеялась, — сын один, а снох аж три! — Упреждая мой вопрос, подняла руку: — А это, душа моя, по нынешним временам совсем просто: прохвост мой Сергей хоть и стал инженером. Волосы уже поседели, а он всё жён меняет. Да какие жёны ему попадаются! Хочешь — Ольгу возьми, хочешь — Надежду: и умные, и трудолюбивые, и красивые. Про Ирину пока ничего не скажу. Лицо у неё ничего, симпатичная, но с лица воду не пьют. А про остальное не знаю. Там, в Тюмени, уже поженились. Весной приезжали на два дня. Как же за два дня человека поймёшь? Но с виду вроде спокойная и рассудительная. Спрашиваю у Павла Борисовича: «Ну, сын, и на сколько ты с ней?..» Он отвечает: «Всё, мама, теперь окончательно, Иринка мне по душе». Так и первые жёны по душе были, а двое ребят растут без отцов!