Дождь налетел внезапно и сильно, вынудив меня задержаться на сеновале.
Под навес сеновала к дороге поспешила Тамара Сергеевна с ведерком воды.
Прислонившись к стене, она опустила ношу на землю и, запрокинув голову в мою сторону, произнесла: — Ка-а-ак он хряснул-то!
Испугался? — Нет, — ответил я.
Тамара Сергеевна внимательно и с некоторой долей недоверия оглядела меня: ой ли? — А я так… — засмеялась она.
Её смех был юным и звонким. – Я до смерти испугалась.
Даже присела.
Выглядела словно курочка перед петухом.
Потом немного нахмурилась, сложила руки на животе и начала наблюдать за быстрыми отвесными струями дождя.
Невысокая, аккуратная, в свежем цветастом переднике, босая, на голове — шалашик белой косынки, на котором блестели частые капли рябины… Вспыхнула молния.
Тамара Сергеевна запоздало прикрыла лицо ладонью. — Восподи… — остальные слова я не расслышал, потому что снова загрохотало, но уже не так резко, как в первый раз. — Ты Казанцевым-то кем будешь? – поинтересовалась она, не отводя взгляда от дождя. — Никем.
Просто случайным ночевальщиком. – Я объяснил: шел из леса с грибами, свернул не на ту тропинку, шагал по ней и оказался в незнакомой деревне.
Ночь приближалась, я попросился переночевать на сеновале — мне не отказали. — А я вот чуть-чуть не дошла до своей избы, — кивнула на домик через несколько дворов по диагонали, который чем-то напоминал — своей опрятностью, наверное, — хозяйку. – Думала: успею, обернусь, а не вышло. — У вас, вижу, колонка прямо под окнами.
Или она не работает? — Работает, конечно.
Для полива, стирки и мытья я из неё беру воду.
А пить не могу — отдаёт ржавчиной.
Поэтому хожу вон туда, в хмелевский колодец — наш, значит.
Ведерка мне, одной, на день хватает… — Как это так, — удивился я, — дом ваш здесь, а колодец там… — Просто, душенька. – Тамара Сергеевна подняла на меня глаза.
Я заметил раньше, что они были молодыми, как и её смех, и очень голубыми. – Раньше, до колхозов, дом свекра моего стоял там.
Место, видишь, просторное, свободное, — но — недоброе: кони начали падать.
У свекра Николая Петровича были отличные кони — и все в одну зиму упали.
А по вечерам, когда солнце садится, кто-то начинает мести стены с улицы ровно метлой.
Свекор выходил, осматривал всё вокруг — никого не находил.
Как только заходил в избу — метла начинала мести снова.
Старики говорили — место недоброе, сымись, мол, Николай Петрович.
Пришлось дом сюда перенести.
А колодец, сколько ни пытались, перенести не смогли, — хитро прищурилась она. – Теперь понятно? — Понятно.
А это место каким оказалось, добрым? — Тут, слава Богу, ничего не случается.
И скотина хорошо прижилась, и всякий доход был, и никакая болезнь в дом не заходила.
Возможно, всё так и продолжалось бы, если бы проклятая война не нарушила.
Считай, семью почти уничтожила.
Среди них и мой муж, Иван…
Те, кто из пушек стреляют, а ну-ка скажи, как их зовут? — Артиллеристы. — Вот именно, тирилистом — никак слово не выговорю — Иван и был.
Братья раньше погибли, а он уже перед самым концом: четырнадцатого апреля сорок пятого.
Похоронку я до сих пор берегу — это единственная память о нём.
Свекор всё говорил: Иван вернётся.
Бог его сохранит, у Ивана сын растёт, а сыну отец нужен.
Может, у Николая Петровича была надежда на Бога, а может, он просто себя и нас со свекровью утешал: трое же из них на фронт пошли холостыми.
Если честно, наш брак с Иваном не успел толком начаться: свадьбу сыграли на Первомай, а в конце июня уже расстались.
Думали, ненадолго, не дольше зимы.
Иван смеялся и говорил мне: пока я немца бью, ты меня сына роди.
Я наказ выполнила, а вот наказчика не дождалась… Эта война, лихоедка, свекровь мою раньше срока сломала.
Шутка ли — четырёх детей слезами обмывать.
Печаль истощила её сердце, словно истончила ткань одежды.
В день, когда пришла похоронка на Ивана, она упала и больше не поднялась.
Через три недели, как свечка до полочки, дотлела.
Тут, конечно, и холод, и голод, и страдания сказались — всё, что за четыре года пришлось пережить… И осталось от всей нашей семьи: свекор, я и мой сын Сергей.
Когда свекровь похоронили, свекор мне говорит: свези меня, дочка, в приют.
Какая тебе от меня польза, сидний, — к тому времени у него ноги подводили.
Да и кто я для тебя? — Чужой дядька… Вот так: беды с улицы приходят, а сами мы накликаем проблемы.
Ох, как же я на него обиделась!
