После совещания я догнала его уже в коридоре, возле лифтов.
— Максим Андреевич, у меня есть расчёты, я могу вам их показать. Сто двадцать проверок за смену — это физически невыполнимо. Но если часть протоколов перевести в автоматический режим, мы сможем выйти примерно на девяносто.
Он даже шага не замедлил. Шёл прямо к лифту, будто я говорила не с ним, а в пустоту.
— Ирина Викторовна, — произнёс он ровно, не оборачиваясь, — я назвал цифру сто двадцать. Не девяносто. Здесь не базар, чтобы торговаться.
Створки лифта сомкнулись передо мной с мягким металлическим щелчком. Я осталась одна посреди вымытого коридора и невольно увидела себя в блестящей панели стены: женщина в лабораторном халате, пятьдесят четыре года, очки на тонкой цепочке. Та самая, которую только что записали в балласт.
Тогда я решила зайти с другой стороны — обратилась в профсоюз. Дмитрий Борисович, председатель, принял меня без возражений, внимательно выслушал, несколько раз сочувственно кивнул и даже налил воды из кулера.
— Ирина, я тебя понимаю, — сказал он, понизив голос. — Но и ты пойми: Максим Андреевич — сын Ковшова. Мне здесь ещё работать. Я попробую с ним поговорить. Осторожно.
Разумеется, никакого разговора не было. Или был такой, после которого ровным счётом ничего не изменилось.
Через пару дней меня остановила в коридоре секретарь Ольга. Она оглянулась по сторонам, словно боялась, что стены тоже научились докладывать начальству.
— Ирина Викторовна, вы правда не в курсе? Максим Андреевич — сын Ковшова-старшего. Того самого, партнёра учредителя. Его поэтому сюда и прислали — свой человек. Перед ним поставили задачу: урезать фонд оплаты труда на тридцать процентов.
Я только кивнула. Значит, вот в чём дело. Не в эффективности. Не в новых стандартах. Не в красивых презентациях про развитие производства. Просто мальчику дали в руки завод, как дорогую игрушку, а он решил показать результат самым простым способом — сэкономить на тех, кто этот завод когда-то держал на плечах.
В тот вечер я задержалась в лаборатории одна. Остальные уже разошлись, коридоры стихли, за окнами темнело. На моём столе лежал расчётный лист за октябрь: двадцать восемь тысяч гривен. И отдельной строкой — минус три тысячи двести за стаж, надбавка отменена.
Я взяла телефон и сфотографировала расчётку. Потом вышла в коридор и сняла приказ об отмене доплат, приколотый к доске объявлений. После этого сфотографировала график сверхурочных, утверждённый Максимом Андреевичем неделю назад. В графике эти часы значились. В оплате — нет. Девятнадцать часов за месяц, и ни одной гривны сверху.
Тогда я ещё не могла объяснить, зачем всё это делаю. Просто рука сама тянулась к телефону. Как в лаборатории: снял показания прибора, записал результат, поставил дату. На всякий случай. Вдруг когда-нибудь понадобится.
Понадобилось.
В ноябре Максим Андреевич принялся за транспортный цех. Вызвал к себе троих работников — всех старше пятидесяти — и каждому предложил «разойтись по-хорошему». Двое, помолчав, согласились. Третий, Виктор Павлович, водитель погрузчика с двадцатилетним стажем, отказался писать заявление.
Через неделю ему вручили выговор за «нарушение трудовой дисциплины»: опоздал на три минуты. Потом появился второй выговор. Затем его снова позвали «просто поговорить». После этого Виктор Павлович всё-таки написал заявление. Ему было пятьдесят четыре.
Я стояла у окна лаборатории и смотрела, как он пересекает заводской двор по направлению к проходной. Куртка на нём сидела мешковато, плечи были опущены, руки он засунул в карманы. У ворот он остановился и обернулся — посмотрел на цех, где отработал двадцать лет. Потом вышел за территорию.
Оба его выговора я тоже сфотографировала. Они лежали в папке с кадровыми приказами. Шкаф никто не запирал — Максим Андреевич, видимо, даже не допускал мысли, что кто-то решится туда заглянуть.
В декабре очередь дошла до Татьяны.
Татьяна Ильинична двадцать семь лет проработала контролёром ОТК. Мы пришли на завод почти одновременно: я чуть раньше, она — спустя три месяца. Вместе обедали, вместе ходили на новогодние корпоративы, вместе ворчали на старый кофейный автомат, который через раз наливал кипяток без кофе. Она была тихой, незаметной, без лишних слов, но работу знала так, что мимо неё не проходил ни один дефектный подшипник.
Максим Андреевич вызвал её двенадцатого декабря. Узнала я об этом примерно через час: Татьяна стояла на лестнице у запасного выхода и плакала. Без голоса, без рыданий — только плечи мелко дрожали.
— Ирин, — она провела рукавом халата по глазам, — он сказал, что мою должность сокращают. Будто в новой структуре для меня места нет. Предложил написать по собственному. А если не напишу, сказал, уволит по статье. Найдёт повод.
— Тань, он не имеет права. При сокращении обязаны предупредить за два месяца и выплатить выходное пособие.
— Я знаю, Ирин. Но он сказал: либо по собственному, либо будет, как с Виктором Павловичем. Два выговора — и до свидания. Я не могу так рисковать… У меня Егор в десятом классе, репетиторы, подготовка…
Она всхлипнула и закрыла лицо ладонями.
Я стояла рядом и ощущала, как от бетонной стены лестничной клетки через тонкий халат тянет холодом. В воздухе смешались запах сырости и машинного масла. Где-то выше хлопнула дверь, и звук прокатился по лестнице гулким эхом.
— Тань, не спеши. Не пиши сегодня. Дай мне хотя бы один день, я посмотрю, что можно сделать.
Она медленно покачала головой.
— Ирин, ты не понимаешь. Он сказал, что завтра утром заявление должно лежать у него на столе. Именно завтра утром. Иначе начнётся то же самое, что с Виктором.
Я не нашлась, что ответить. Потому что понимала: Татьяна права. Он сделает именно так. Сначала один выговор, потом второй, а дальше увольнение по статье. А с такой записью потом никуда не возьмут — даже полы мыть.
Заявление Татьяна написала в тот же день. Двадцать семь лет работы уместились в один лист бумаги.
Я помогла ей забрать вещи из шкафчика в раздевалке: кружку с надписью «Лучший контролёр», запасные тапочки, фотографию сына Егора с первого сентября. Всё это сложили в пакет из АТБ.
У проходной Татьяна остановилась и обернулась ко мне.
— Ирин, ты только не молчи. Хорошо? Ты умнее меня. Ты что-нибудь придумаешь.
Я кивнула, хотя горло сдавило так, что сказать ничего не смогла. Я проводила её взглядом до автобусной остановки, а потом вернулась в лабораторию.