«Квартиру я уже продала, а ты иди, откуда пришла!» — крикнула тетка через дверь. Она не знала, что «покупатели» уготовили ей участь страшнее.
—
Ключ вошел в скважину мягко, но проворачиваться отказался. Я надавила плечом, дернула ручку на себя. Заперто. И не просто на ключ — на засов изнутри.
Я отступила на шаг, глядя на облупленную цифру «37». Моя дверь. Моя квартира. Даже царапина на косяке, которую я оставила велосипедом в пятом классе, была на месте. А вот дом больше не мой.
Я нажала кнопку звонка. За дверью послышались шаркающие шаги, потом глазок потемнел.
— Кто там? — голос был сиплый, настороженный.
— Теть Тань, это я. Надя. Открывай.
За дверью стало тихо. Я слышала, как тетка тяжело дышит, прижимаясь к металлу. Сквозняк в подъезде шевелил подол моей дешевой ветровки, выданной после выхода на волю.
— Надя? — переспросила она, будто увидела привидение. — Ты же… Тебе еще долго там быть.
— Выпустили раньше срока, — я старалась говорить спокойно, хотя зубы начинали выбивать дробь. — УДО, теть Тань. Открывай, я замерзла. На улице минус десять.
Щелкнул замок. Но не открылся — наоборот, сделали еще один оборот.
— Не открою, — твердо сказала она.
— В смысле? — я опешила, прижавшись лбом к холодной обивке. — Мне идти некуда. Я здесь прописана. Это квартира родителей.
— Нет тут ничего твоего! — голос тетки сорвался на визг. — Я тебя выписала! Через суд, как безвестно отсутствующую! Квартиру я уже продала, а ты иди, откуда пришла! — крикнула тетка через дверь. Она не знала, что «покупатели» уготовили ей участь страшнее моей.
— Теть Тань, ты в своем уме? Какая продажа? Кому?!
— Не порть мне жизнь! Задаток я уже взяла. Уходи, Надька. Будешь ломиться — наряд вызову. Скажу, что бывшая заключенная двери ломает. Тебя быстро обратно отправят, где тебе и место.
Я услышала удаляющиеся шаги. Я осталась одна в грязном подъезде, пропахшем кошками и дешевым табаком. В кармане — справка и пара мятых купюр, заработанных в швейном цеху. Ноги в тонких кроссовках уже не чувствовали холода — они просто онемели.
Идти было некуда, но оставаться под дверью — значит, действительно дождаться полиции. А с моей справкой разговор у них короткий. Я вышла на улицу. Город встретил меня серой слякотью и равнодушием. Те же панели, те же ямы на асфальте, только магазинов стало больше, да люди смотрели злее.
В хостел на окраине меня пустили только после того, как я заплатила за три дня вперед. Комната на шестерых, двухъярусные кровати, запах чужих носков и хлорки. Я упала на матрас и отключилась, даже не раздеваясь.
—
Работу я нашла через два дня. В придорожном кафе «Очаг», где водители ели солянку, а местные устраивали поминальные обеды. Хозяин, грузный мужчина с усталыми глазами, документы даже смотреть не стал.
— Посуду мыть, полы тереть, овощи чистить. Плачу каждый вечер. Разобьешь тарелку — вычту две. Украдешь кусок хлеба — вылетишь. Согласна?
— Согласна.
Моя жизнь сузилась до размеров кухонной мойки. Горячая вода, жир, пар, горы грязных тарелок с остатками еды. Руки распухли и покраснели, кожа шелушилась от дешевого моющего средства. Спина к вечеру болела нестерпимо. Но здесь было тепло, и здесь кормили.
