Я слегка наклонила голову, будто принимала комплимент, хотя внутри у меня что-то протяжно заскрежетало, как ржавая петля на старой двери. Детей у меня быть не могло. Мы с Андреем пережили три попытки, два выкидыша и почти оформленный развод, который не случился лишь потому, что тогда в его жизни ещё не появилась Валерия. Об этом знали только мы. Для всех остальных я оставалась той самой невесткой, которая не сумела подарить семье внука. Для Тамары Сергеевны — удобной помощницей. Для Андрея — частью интерьера: привычной, молчаливой, всегда под рукой. Как кресло в гостиной, на которое никто не обращает внимания, пока оно стоит на месте.
Андрей вскинул бокал, лениво улыбнулся.
— Мам, ну перестань. Марина у нас умница. Сидит вон, будто настоящая королева.
После этих слов он направился к Валерии и наклонился к её уху. Что-то сказал тихо, почти касаясь губами её волос. Она звонко хихикнула и положила ладонь ему на предплечье. Я всё видела. Видела, как его пальцы на мгновение задержались на её запястье. Как она подалась к нему ближе. И странно — в этот миг боль словно отступила. Внутри стало пусто и глухо. Так бывает перед сильной грозой: воздух густеет, птицы внезапно смолкают, а мир замирает, ожидая первого удара грома.
Меня ранили не слова Тамары Сергеевны. К ним я, казалось, уже привыкла. Больнее было другое — взгляд Андрея, обращённый на Валерию. Так он никогда не смотрел на меня. Ни в день нашей свадьбы. Ни тогда, когда мы в очередной раз хоронили надежду на ребёнка. Ни в те ночи, когда я лежала в больничной палате после чистки, а он коротал время в коридоре, уткнувшись в телефон. На Валерию он смотрел так, будто она была светом в тёмном доме. А я — всего лишь стеклом, через которое этот свет проходит.
Я поднялась из-за стола и, пробормотав что-то про уборную, вышла из зала. В коридоре было прохладно и почти безлюдно. Белые стены, высокие зеркала до самого пола, смешанный запах дорогого парфюма и едва уловимой хлорки. Я достала телефон, включила запись на диктофоне и снова спрятала его в карман платья. Зачем — я тогда не смогла бы объяснить. Просто какая-то часть меня уже понимала: вечер пойдёт не по сценарию, который для меня написали другие.
Я остановилась перед зеркалом. На меня смотрела женщина тридцати шести лет. Тёмные волосы были уложены безупречной волной. Макияж старательно скрывал усталость под глазами. Платье от известного дизайнера я купила на распродаже, но сидело оно так, будто было сшито специально для меня. Со стороны я выглядела человеком, у которого всё в порядке. Женщиной, которую никто не станет жалеть, потому что зачем жалеть ту, у кого, кажется, и так есть всё необходимое.
Кончиком пальца я провела по холодному стеклу и едва слышно сказала:
— Двадцать минут. У тебя есть двадцать минут, Марина.
Я сама не поняла, почему произнесла именно это. Слова вырвались сами, но прозвучали так окончательно, будто кто-то зачитал приговор. И я почти сразу поняла, кому он адресован.
Когда я снова вошла в зал, Андрей уже заметно захмелел. Он стоял возле стола рядом с Валерией, Денисом и ещё двумя родственниками со стороны Тамары Сергеевны — тётей Надеждой и её мужем, которые появлялись на семейных праздниках исключительно тогда, когда можно было бесплатно поесть. В руке у Андрея был бокал коньяка. Он широко размахивал свободной рукой и рассказывал очередную историю о своих деловых успехах, причём так громко, будто весь ресторан обязан был восхититься.
Я проходила мимо них с бокалом вина, который взяла у окна. И именно в этот момент Валерия чуть выставила локоть. Нарочно или случайно — я до сих пор не знаю. Бокал дрогнул у меня в пальцах, накренился, и красное вино выплеснулось прямо на её светлое платье. Пятно расползлось по ткани стремительно, густо, почти живо — как кровь. Валерия вскрикнула и отпрянула, но было поздно. Красная струя уже стекала по животу, тянулась к бедру, капала на пол.
— Ты совсем больная? — взвизгнула она, подскакивая на месте. — С ума сошла? Это платье стоит больше, чем ты за месяц зарабатываешь!
Я стояла, сжимая пустой бокал, и смотрела на это пятно. На какую-то секунду мне показалось, что передо мной вовсе не вино. Что это кровь. Моя. Та самая, которую я оставляла на больничных простынях. Та, что уходила из меня вместе с нашими нерождёнными детьми. Та, которую я выплакала за восемь лет брака. Я моргнула, заставляя себя вернуться в реальность. Нет. Всего лишь вино.
Андрей резко обернулся. Лицо у него налилось багровым, взгляд стал мутным и злым. Он шагнул ко мне и с силой вцепился в локоть.
— Ты что себе позволяешь? — процедил он. — Сейчас же извинись перед Валерией. Немедленно!
Я вырвала руку из его пальцев.
— Не смей меня трогать.
Сказано это было негромко, почти спокойно. Но в голосе не дрогнула ни одна нота. Я сама удивилась, услышав себя. Будто говорила не я, а какая-то другая женщина — та, что слишком долго молчала и наконец подняла голову. Я посмотрела Андрею прямо в глаза.
Он растерялся. Всего на миг, но я заметила. На его лице мелькнуло нечто похожее не на страх, скорее на недоумение. Так смотрят на домашнюю собаку, которая вдруг впервые оскалилась. Но за его спиной стояла мать. Рядом — Валерия. Вокруг — сорок гостей, родственники, знакомые, свидетели его маленького спектакля власти. Он не мог просто отойти. Ему нужно было доказать, кто здесь главный. Не только мне. Им всем.
И он ударил меня.
Размашисто, открытой ладонью, по щеке. Хлопок разнёсся по залу резко и звонко, как выстрел. Голова дёрнулась в сторону, в ухе сразу зашумело, а на губах появился солоноватый привкус. Я качнулась, но устояла. Не упала. Возможно, потому что ждала этого. А возможно, потому что всю свою жизнь была готова к подобному удару.
В зале воцарилась такая тишина, что стало слышно, как где-то в углу со звоном упала на пол вилка. Андрей глядел на свою ладонь, словно не сразу понимал, что только что сделал.
