Я услышала его голос ещё до того, как открыла глаза. – Марина!
Марина, твою мать!
Тридцать лет.
Три десятилетия меня будил этот крик.
Порой казалось, что я уже и забыла, каково это – просыпаться в тишине.
Просто открыть глаза и полежать немного, глядя в потолок.
Послушать, как за окном шумят машины.
Подумать о чём-нибудь приятном – о весне, например, или о том, что приготовить на завтрак.
Но нет.
Каждое утро начиналось одинаково.
Лающий голос на одной ноте, топот по коридору, хлопанье дверей.
Тридцать первое декабря.
Последний день года.
В обычных семьях люди просыпаются с радостным ожиданием праздника.
Готовят подарки, украшают ёлку, созваниваются с близкими.
А я – я просыпаюсь под крик. – Холодильник пуст!
Гости в семь!
Ты вообще понимаешь?
Я села на кровати и взглянула на свои руки.
Кожа в мелких трещинах от моющих средств, суставы пальцев увеличены – словно под кожу вложили горошины.
Руки прислуги.
Руки женщины, которая всю жизнь мыла, стирала, готовила.
И ни разу не услышала «спасибо». – Где утка?
Я же сказала – утка!
На Новый год без утки – это позор!
Владимир ворвался в спальню.
Живот выпирал из расстёгнутой рубашки на три пуговицы, лицо покраснело.
Шестьдесят один год, а орёт как базарный торговец.
Когда-то он был худым – я помнила.
Когда-то он даже улыбался.
Кажется.
Но это было так давно, что я не была уверена – возможно, мне просто приснилось.
Может, я придумала себе другого Владимира, чтобы легче было терпеть настоящего. – Утка в морозилке, – ответила я. – В морозилке? – Он подошёл ближе, навис надо мной.
От него пахло кофе и одеколоном – тем самым, который он покупал себе каждый год на день рождения.
Я всегда хотела сказать ему, что этот запах мне не по душе.
Что он слишком резкий, слишком сладкий.
Но никогда не говорила. – А когда она разморозится?
К февралю? – Я достану.
Успеет. – Успеет. – Он насмешливо передразнил мой голос, сделав его высоким и писклявым. – Ты всегда так говоришь. «Успеет».
А потом гости приходят, а на столе – позорище.
Он ткнул в меня пальцем. – Чтобы к семи всё было готово.
Салаты, горячее, нарезка.
Андрей с женой придут, Елена с мужем.
Я не намерена позориться перед людьми.
Позориться.
Это было его любимое слово.
Я позорила его, когда накрывала стол недостаточно быстро.
Позорила, когда надевала «эту тряпку» вместо нормального платья.
Позорила своим существованием. – Слышишь меня? – Слышу. – Я ухожу.
Вернусь к трём.
Чтобы всё было.
Он хлопнул дверью так, что люстра в коридоре задрожала.
Я слышала, как он возится в прихожей – надевает ботинки, застёгивает пальто.
Потом хлопнула входная дверь.
Потом – тишина.
Я лежала и смотрела в потолок.
Трещина в углу – она была здесь, когда мы въехали.
Тридцать лет назад.
Я тогда сказала Владимиру: надо бы заделать.
Он ответил: потом. «Потом» так и не наступило.
Сколько таких «потом» накопилось за эти годы?
Сколько дел, которые я хотела сделать, слов, которые хотелось сказать, изменений, к которым стремилась – и не сделала, не сказала, не изменила?
Потому что решения принимал Владимир.
Потому что Владимир считал, что знает лучше.
Потому что я была женой, а жена должна слушаться.
Я поднялась. *** Я стояла у окна и наблюдала, как Владимир садится в машину.
Чёрный седан, начищенный до блеска – он заставлял меня мыть его каждую субботу.
Автомобиль отъехал, свернул за угол, исчез.
Тишина.
Я обернулась и посмотрела на квартиру.
Три комнаты в сталинке, высокие потолки, паркет ёлочкой.
Когда-то я думала, что это счастье.
Переехать из общежития в такую квартиру, выйти замуж за «перспективного».
Мне было двадцать четыре.
Молодая, наивная, уверенная, что мужчина знает лучше.
Что если кричит – значит, есть за что.
Тридцать лет.
Две тысячи девятьсот двадцать четыре – нет, я сбилась – но много, очень много утренних криков.
Я направилась на кухню.
Достала утку из морозилки, положила в раковину.
Тяжёлая, около трёх килограммов.
Замороженная, твердая словно камень.
С неё сразу начала капать вода – мелкие капли стекали по белой коже, падали на металл раковины с тихим стуком.
Три часа в духовке, потом разрезать, разложить по тарелкам.
И ждать – что скажут гости.
Андрей скажет «неплохо» – он всегда так говорит, это его вежливость.
Его жена промолчит – она вообще мало говорит, только смотрит исподлобья, будто оценивает.
Елена похвалит салат – самый простой, оливье.
А Владимир – Владимир пробормочет «пересолила».
Или «суховата».
Или «в прошлом году была лучше».
Он всегда найдёт, к чему придраться.
За все эти годы я ни разу не услышала от него: «Вкусно».
Ни разу.
И завтра будет то же самое.
И послезавтра.
И через год.
И через десять лет – если проживу ещё десять лет.
Что-то щёлкнуло внутри.
Не знаю, как это объяснить.
Не мысль, не решение – просто щелчок.
Как будто что-то сломалось.
Или наоборот – встало на место.
Как будто всё это время я шла по какой-то дороге, не видя, куда она ведёт.
И вдруг – раз – туман рассеялся.
И я увидела: никуда.
Эта дорога ведёт в никуда.
Я повернулась и направилась в коридор.
Шкаф в прихожей был большой, из тёмного дерева.
Владимир выбирал его – как и всё остальное в этой квартире.
На верхней полке, за коробками с обувью, лежал старый чемодан.
Ещё мамин, с металлическими застёжками, потёртый по углам.
Я не открывала его много лет – с тех пор, как мама умерла.
Не могла.
Было больно.
Сейчас я достала его, поставила на пол и раскрыла.
Внутри пахло пылью и чем-то знакомым – мамиными духами, наверное.
Хотя откуда?
Столько лет прошло.
Я начала складывать вещи.
Не все.
Только самое необходимое.
Три платья – те, которые я сама выбрала, а не Владимир.
Их было немного, таких платьев.
Бельё.
Тёплый свитер – вязаный, синий, ещё от мамы.
Документы.
Паспорт, СНИЛС, полис.
Руки не дрожали.
Это было странно – я думала, что буду бояться.
Что сердце будет колотиться, что ноги подкосятся, что я передумаю на полпути.
Но страха не было.
Была лишь какая-то пустая ясность, словно я наконец-то проснулась после очень долгого сна.
Как будто всё вокруг стало чётким и понятным – впервые за много лет.
Деньги.
Мне нужны деньги.
У меня не было своих.
Владимир платил за всё сам, а мне выдавал «на хозяйство» – ровно столько, чтобы хватило на продукты и бытовую химию.
Я не работала с девяносто шестого года.
Двадцать восемь лет без трудовой книжки, без пенсионных отчислений, без собственного счёта.
Он называл это «нормальной семьёй».
Жена дома, муж добытчик.
Но у него были деньги.
И я знала, где.
Кабинет.
Дверь с кодовым замком – четыре цифры.
Владимир никогда не говорил мне код.
Это была его территория, его крепость. «Тебе там делать нечего», – говорил он каждый раз, когда я интересовалась, что он там делает по вечерам.
Я и не заходила.
Но четыре года назад я увидела, как он вводит код.
Случайно заглянула в щель, когда несла ему чай.
Он не заметил.
Был занят – говорил по телефону, нервничал.
А я стояла за дверью и смотрела на его пальцы.
Один.
Девять.
Шесть.
Три.
Год его рождения.
Я запомнила.
Сама не знаю, зачем.
Возможно, какая-то часть меня уже тогда понимала, что когда-нибудь это пригодится.
Он думал, что я глупа.
Что я ничего не замечаю, ничего не запоминаю.
Что я просто кухарка, которая варит борщ и гладит рубашки.
Я подошла к двери и ввела код.
Замок щёлкнул.
Кабинет был маленьким, около восьми метров.
Стол у окна, заваленный бумагами.
Компьютер – большой монитор, чёрная клавиатура.
Сейф в стене, за картиной с охотниками.
Но сейф мне был не нужен.
Я знала – Владимир не любил бумажные деньги. «Прошлый век», – говорил он.
Всё на картах, на счетах.
Всё в электронном виде.
А к одному счёту у меня был доступ.
Три года назад он заболел.
Лежал с температурой сорок, бредил.
И впервые за всю жизнь попросил – не приказал – оплатить счёт за электричество.
Дал телефон, продиктовал пароль от банковского приложения.
Я оплатила. А пароль не забыла.
