Ужас не только от того, что внезапно отдалял ее от мужа, но и потому, что одним ударом перечеркивал все, что она вложила в семью. «Если так, — лихорадочно размышляла Ольга, — значит, и сама больше не станет поддерживать эту иллюзию благополучия, которая никому, по сути, не нужна».
Она собиралась уйти, исчезнуть из его жизни и позволить ему любить кого угодно, а сама сказала бы прямо сейчас… Что именно произнести мужу, Ольга пока не знала, но была готова выговорить самые жестокие, злые и окончательные слова, которые, однажды прозвучав, остаются в памяти навсегда.
Чтобы не растерять эту решимость, она позвала громко, как ей казалось, гневно и решительно, а на самом деле — с испугом: — Алексей!
В это время на кухне Тамара, разогревая суп и вынимая из шкафа глубокие тарелки с цветочным узором, кормила Данилу.
Она взяла солонку, нарезала хлеб, аккуратно завернутый в специальный пакет, и с радостью ощущала себя настоящей хозяйкой этой небольшой, чистой кухни, владелицей всех блестящих кастрюль, сковородок и терок, а главное — владычицей двух мужчин, большого и маленького, которые сидели здесь и которым она в этот момент кормила и заботилась.
Мужчины, которых она знала, обычно склонны были жаловаться на своих жен.
И Тамара давно привыкла воспринимать семью как бремя и, честно говоря, до сих пор не слишком сожалела о том, что осталась незамужней.
Но в семье Ольги все было совсем иначе.
Ничто здесь не казалось тягостным или обременительным.
Наоборот, все — и эта кухня, и еда, и домашняя рутина, и даже то, как Алексей и Данила, как ей казалось, любили просто посидеть рядом с Ольгой, — весь этот привычный семейный уклад воспринимался как нечто глубоко значимое и необходимое для души, для жизни самой.
И Тамара всем своим существом вдруг ощутила это, почувствовала резкую зависть и невольно включилась в горькую игру, воображая, что это ее сын, вернувшись из школы, ест суп, а это ее, Тамары, муж так спокойно сидит на табуретке и смотрит ей вслед, пока она готовит, моет и чистит для него.
Желая хоть ненадолго почувствовать себя нужной в этом доме, она села напротив Данилы и, подперев щеку ладонью, с деловым и заинтересованным видом спросила: — Ну, что вам сегодня рассказывали на уроках? — На каких именно? — спокойно уточнил Данила.
Тамара не знала его расписания и немного смутилась. — Ну, например, на первом уроке, — ответила она. — Там была история, — подробно начал Данила. — Рассказывали про древних римлян, как они делились на патрициев и плебеев…
Но патриции и плебеи уже не вызывали у Тамары интереса.
Она отвернулась от Данилы и посмотрела на Алексея; тот, казалось, задумался. — Ты какого года, Саш? — спросила она с улыбкой. — Мы с Ольгой оба восьмидесят первого, — охотно ответил он и тут же озабоченно добавил: — Как думаешь, может, ей уже горячего чаю сделать? — Я к тому, — продолжал Алексей, — что с чаем и лекарство легче принимается.
Тамара громко встала, резко отодвинула табурет и подошла к плите. — Плохо она его пьет, — с сожалением пояснил Алексей. — Тошнит от него…
В этот момент Ольга позвала мужа.
Когда Алексей, как она и хотела, вошел в комнату, и она была готова выплеснуть все страшные слова, что приготовила, она вдруг не смогла их произнести.
Выразить, излить наружу злость и обиду, чтобы хотя бы на миг почувствовать мстительное удовлетворение, ей помешала внутренняя сила, которую Тамара инстинктивно заметила в Ольге, но так и не смогла понять.
Именно эта гордая сила духа была той единственной, неувядающей красотой, которая не бросается в глаза сразу, но, однажды увиденная и осознанная, навсегда приковывает сердца и словно магнит сплачивает семью в единое целое. — Алексей, — произнесла она медленно, словно принимая решение и в чем-то отказывая себе, — пожалуйста, плотно закрой кухонную дверь.
Я попробую уснуть.
Тамара уже собиралась уходить, когда Алексей вышел в прихожую. — Куда это ты? — удивился он. — А каша? — Ваша каша готова, кушайте на здоровье, — безэмоционально ответила Тамара, не глядя на него. — Хоть с Ольгой попрощайся… — Зачем прощаться, ведь не навсегда расстаемся, — быстро сказала Тамара. — Не хочу ее тревожить, раз уж спит. — Ей тяжело, болезнь переносит нелегко, — искренне сказал Алексей. — Поправится! — резко ответила Тамара и с горьковатой иронией добавила: — А ты сам не разбейся… от сострадания!.. — Со мной что случится? — отмахнулся он, не уловив подтекста. — Я крепкий!
Тамара прикусила губу и долго смотрела на Алексея пристальным взглядом.
Затем резко развернулась и вышла.
Ольга слышала, как за Тамарой захлопнулась входная дверь.
Алексей не вошел к ней, видимо решив, что она спит, а лишь приоткрыл дверь в ее комнату, чтобы услышать, если она позовет.
Поэтому Ольга могла отчетливо расслышать все, что происходило на кухне. — Ну вот, теперь и кашу попробуем! — сказал отец. — Ох, судя по всему, аппетитная!..
Несколько минут доносились лишь редкие звуки ложек по тарелкам. — Ну как? — спросил отец. — Нормально, — без особого энтузиазма ответил Данила. — Только чернослив кислый, пап… — Тетя Тамара сахарила, я видел, — пояснил отец и сразу дал совет сыну: — А ты вынимай его на блюдце в сторону, как я.
Они доели кашу, и отец начал мыть посуду. — Папа, — спросил Данила, — ты всю посуду будешь мыть? — Всю-всю, — ответил Алексей. — И кастрюли? — И кастрюли. — А если завтра? — с надеждой спросил Данила. — Нельзя, — сказал отец. — Пропустишь день — и не заметишь, как обрастешь пылью.
Это были слова Ольги, произнесённые с её же интонацией.
Сердце ее сжалось. — Да иди ты ложись, отдохни, — негромко продолжал Алексей. — Чего задержался? — А ты как? — ответил Данила. — Тебе одному будет скучно.
И это тоже была она — Ольга, её вечная, привычная забота о близких.
Значит, не зря, не «просто так» они, муж и сын, находились рядом с ней.
Они не только ели приготовленную ею пищу и носили выстиранную одежду, но часть её душевного труда, её заботы накапливалась в них, проявляясь вот так, неожиданно и радостно.
Она незаметно задремала, и во сне ей хотелось, чтобы было темно, но тьма оказалась багровой, с плавающими жёлтыми и оранжевыми кругами (Ольга не знала, что Данила, собираясь спать, включил свет, и этот свет мучил ее в забытьи).
Вдруг круги закачались сильнее и исчезли, уступив место мягкому, успокаивающему полумраку.
Она приоткрыла глаза и увидела спину мужа: он занавешивал абажур настольной лампы тонким шарфиком.
Ольга смотрела на мужа, на его широкую спину, на светлый, как она знала, пушистый затылок, на крепкие плечи под знакомой, полосатой, уже поношенной домашней футболкой, и сердце наполнилось глубокой, безмолвной нежностью.
Он, видимо, почувствовал её взгляд, обернулся и подошёл к кровати. — Я тебе чайку приготовил, — улыбаясь, сказал он и ласково спросил, наклоняясь: — Ну что, стало легче? — Стало, — ответила Ольга и, вздохнув, добавила: — Только знаешь, всё время снятся нехорошие сны… — Ничего, — уверенно сказал он, — это температура, проклятая, тебя путает!.. — Температура, — устало и смиренно согласилась она.
