В квартире Ольги царила особая атмосфера уюта.
И сама Ольга, которая на работе казалась скромной и незаметной, здесь предстала в другом облике — молодой, привлекательной, с неожиданно изящной шеей, обрамлённой голубым кружевом ночной рубашки, а её русые волосы, обычно собранные в тугой пучок, теперь свободно рассыпались по подушке легкими, мягкими прядями.
Стройность придавала ей хрупкость, почти девичью утонченность…
Но самое важное — муж Ольги оказался человеком обаятельным, добрым и, что особенно ценно, внутренне спокойным.
Именно этим тихим, уравновешенным и доброжелательным состоянием, присущим тем, кто живёт в гармонии с собой и окружающим миром.
И именно это его душевное равновесие привлекло внимание Тамары.
Показав ей, где лежит крупа и прочие продукты, Алексей привычно уселся на кухонный табурет, готовый по первому зову что-то подать или достать.
Тамара с лёгким волнением заметила на его лице выражение безмятежного доверия и тут же захотела оправдать его ожидания, сделать что-то приятное.
Доставая из шкафчика рис, она наткнулась на пачку чернослива.
Подержав её в руках, спросила: — К рису ведь мясного ничего нет, верно?
Мясо долго готовится…
Приготовлю тогда кашу гурьевскую или что-то похожее, — внезапно охватило её вдохновение. — С черносливом.
Сладкую.
Ольга, лежа в комнате и испытывая неловкость, невольно прислушивалась к приглушённым звукам с кухни.
Она слышала голоса, но слов не могла разобрать — видимо, дверь была приоткрыта.
Тревога, возникшая, когда Тамара заигрывала с Алексеем, не покидала её.
Ольга узнала тот самый взгляд Тамары, который всегда появлялся у неё в мужском обществе: одновременно ласковый, заискивающий и манящий.
Полуулыбка, полувзгляд, в котором читалось и прошение, и обещание, и нечто неуловимое.
И Ольге стало горько от осознания, что всё это теперь как-то связано с её мужем.
От этих мыслей и от попыток их отвергнуть вновь обострилась головная боль.
В дверь снова позвонили.
По знакомому звуку она поняла, что это сын, и сердце её наполнилось облегчением.
Алексей открыл Даниле. — Мама приболела, — рассказал он сыну. — Вот такие дела, братец.
Температура высокая. — А где она? — встревоженно спросил Данила. — Дома, лежит, — успокоил отец.
Данила вошёл в комнату к матери и застыл у кровати, глядя на неё большими, полными печали глазами. — Может, воды принести? — наконец спросил он, кажется, вспомнив, что больным часто хочется пить, и пытаясь так выразить заботу. — Я уже пила, — ответила Ольга. — Сынок, сними кроссовки.
Мальчик быстро нагнулся, снял обувь, но остался стоять, держа её в руках.
Ему не хотелось уходить, и он не отводил глаз от матери. — Ну как тренировка? — спросила Ольга, с трудом улыбаясь. — Отлично! — мальчик сразу оживился. — К нам приходил знаменитый футболист, ещё из советских времён.
Только уже старый, мам, с бородой, — добавил он с оттенком сомнения, ведь в его представлении герой обязательно должен быть молодым. — Но ведь и молодым он когда-то был, — заметила мать, угадав его чувства. — Пошли, — вмешался вошедший Алексей. — Маме нужен покой.
Тётя Тамара суп разогрела, накормит тебя. — В холодильнике нашла? — спросила Ольга. — Нашла! — весело махнул муж. — Она и иголку в стоге сена найдёт!
Эта девушка своё дело знает.
Может, и тебе немного супчика, Ольга? — Не надо, — отвернулась она. — Спасибо, не хочу.
Я полежу.
Идите, идите…
Теперь она испытывала настоящее чувство ревности, не понимая, как справиться с этим новым, горьким переживанием.
Оживлённость в голосе мужа ранила её. «Что же это такое? — размышляла она с беспомощным недоумением. — Как так?
Стоило только мелькнуть чужой юбке, и он сразу весь внимание, весь оживление?
Может ли такое случиться так быстро?..
Нет, нет, не может, это невозможно…» Но память услужливо напоминала ей его смущённую, как ей казалось, улыбку и тот самый оживлённый тон. «Значит, возможно! — упорно повторяла она про себя. — Он может увлечься другой, улыбаться ей и только мельком вспоминать обо мне, Ольге, своей жене…» Она внимая звукам с кухни, пыталась уловить в них подтверждение своих опасений, но ничего не услышала. «А может, ему всегда нравились другие женщины, — с холодком в душе подумала она, — именно такие, как Тамара: пышные, румяные, с яркой внешностью и макияжем, а не такие, как я?» Мысль о муже с этой чуждой и подозрительной стороны, гадать, что могло бы ему понравиться, была настолько унизительна и непривычна, что кровь прилила к лицу.
И тут же овладела ею более страшная догадка: «А может, и вовсе ничего не было — того, чему я, Ольга, посвящала пятнадцать лет своих сил и радостей?
Возможно, все эти годы под одной крышей просто жили рядом люди, и только мне казалось, что мы — семья?» Эта мысль была поистине ужасна.
