— Ты, что, у своих разрешения спрашивал? — спросил он.
Нет, конечно, он и не собирался спрашивать разрешения, когда привел в дом свою тоненькую Тамарку. Это было еще до развала союза — Ковалёв всю жизнь делил время на «до» и «после», потому что «до» для него однозначно означало лучшие и спокойные времена.
В общем, это случилось очень давно, в восьмидесятом году, словно целая эпоха отделяла тогдашние события…
И, наверное, родители Ковалёва не были в восторге от Тамары — коротко стриженная, в красном берете, в пальто без воротника, которая ни жарить, ни парить толком не умела, а больше бегала по собраниям и концертам самодеятельности — сама же играла Жанну, не кого-нибудь!
Ее больше увлекала общественная деятельность, чем забота о законном супруге, и родители Ковалёва тихо возмущались.
Но что им было до родителей? Им, молодым и счастливым.
Так же, как сейчас Игорю.
И как его Алине.
Алине.
Вот о чем думал и вспоминал Ковалёв, проснувшись, как обычно, в семь пятнадцать, без будильника.
На календаре уже стояло двадцать девятое декабря.
Тамара поднялась раньше, и с кухни доносился тихий стук кастрюлек и сковородок — она готовила завтрак для молодых…
Если рассуждать строго по-старомодному — ну, какие они тут «молодые»?
Официально они не расписаны, не зарегистрированы, просто приехали вместе — и всё.
И старшие Ковалёвы не знали, как к ним относиться — ведь свадьбы еще не было.
Сергей позвал сына в коридор и прямо спросил: «Слушай, сынок, вам вместе постелить, что ли?» Игорь покраснел, парень неловкий, но ответил решительно: «О чем речь, отец? Отдельно, понял».
И Игорю выделили место в одном уголке, отделенном простой перегородкой, а Алине — в общей комнате, которая была одновременно и гостиной, и столовой, как теперь говорила Тамара, — и ей было неловко выходить.
Со вздохом — появилась у Ковалёва такая старческая привычка, едва он вышел на пенсию — он поднялся, убрал постель в шкафчик, нехотя сделал зарядку.
Никогда не любил заниматься этим бесполезным делом, но Тамара заставляла, сама же делала упражнения по пять раз, и благодаря этому держалась бодрой… — Завтракать не буду, — сказал Ковалёв, заглянув на кухню. — Будешь грустить, потенциальный дед? — спросила Тамара и прищурилась, у нее была такая манера — щуриться и откидывать волосы, которые по-прежнему были коротко стрижены. — Немного перекусить могу, — признал Ковалёв. — Не обижайся.
Он подошел, обнял ее, поцеловал. — Ты моя любимая, — произнёс Ковалёв. — Ладно уж, старик, — ответила Тамара. — Опять не побрился.
И погладила его по волосам. — Вернусь — побреюсь, — пообещал Ковалёв. — Недолго уйду.
А ты их не буди, пусть выспятся.
На улице было темно, фонари светили расплывчато — висел обычный для здешних мест утренний туманный покров.
От остановки трамвая и автобусов, промерзших до костей, спешили люди; заводская проходная во Львове была за углом, и Ковалёв машинально повернул в ее сторону, но на полпути остановился: забылся, старый дурень… пенсионер…
Много лет он проходил через эти ворота, начиная с того мрачного утра девяностого года, когда они собрались во дворе с товарищами.
Хлестал колкий, свирепый дождь, а ветер уныло выл в пустых глазницах недостроенного здания.
Тогда их было немного — около трехсот работников, если память не изменяет.
Три года спустя, в девяносто третьем, родился Игорь — не вовремя, если смотреть трезво: во Львове было сиро и голодно, топить частный дом приходилось чем попало: досками, щепой и свалявшейся угольной пылью.
