Двери банкетного зала распахнулись с оглушительным шумом, словно их врезали тараном.
Сквозняк сорвал скатерти, и пламя свечей в высоких канделябрах испуганно затрепетало.
Я вздрогнула и чуть не уронила бокал.
На пороге появилась фигура, от которой у многих гостей перехватило дыхание.
Это была не опоздавшая дальняя родственница.
И не приглашённая артистка.
В проходе возвышалось монументальное облако из белого тюля, жёсткого кружева и сверкающих страз.
Тамара Сергеевна явилась на свадьбу единственного сына в подвенечном платье.
Оно было пышнее моего раза в два.
Оно сияло так ярко, что смотреть было больно.
А на голове свекрови, в сложной, залакированной до каменного состояния причёске, гордо красовалась диадема.
Ведущий заикаясь замер на полуслове, микрофон издал резкий визг.
Диджей судорожно убавил громкость, и романтичная музыка превратилась в жалкое писклявое сопровождение. — Ой, родные мои! — её звонкий и властный голос перекрыл гул кондиционеров. — Опоздала!
В центре пробки были просто ужасные, да и корсет шнуровали целый час!
Она направилась к нам.
Белый ледокол, уверенно рассекающий море гостей в скромных вечерних нарядах.
Рядом стоял мой муж, Алексей.
Я ощутила, как его ладонь, сжимающая мою, мгновенно стала влажной и безжизненной.
Он моргал.
Один раз.
Второй.
Будто надеялся, что это обман зрения. — Мама? — выдавил он, голос дрожал. — Ты…
Ты сегодня очень нарядна.
Тамара Сергеевна подошла совсем близко.
От неё исходил не запах дорогих духов, а тяжелый, удушливый аромат лака для волос и какой-то приторной аптечной смеси.
Она встала так близко, что кринолин её платья накрыл мой подол, мяв тонкое кружево.
Я оказалась в плену под пышной синтетической юбкой. — Ну а как же! — она театрально взмахнула руками, браслеты на запястьях звякнули. — Я должна соответствовать уровню!
Я же мать!
Главная женщина в жизни мужчины, пока он… хм… окончательно не оседлает.
В зале повисла тишина.
Моя подруга Ирина, стоящая рядом, раскрыла рот, затем с щелчком закрыла его.
В её глазах читался немой призыв: «Елена, бей.
Прямо сейчас».
Тамара Сергеевна, не обращая внимания на оцепенение гостей, повернулась к фотографу: — Снимай, милок!
Снимай, пока макияж свежий!
Елочка, дорогая, подвинься чуть назад, ты в тени лучше выглядишь.
У тебя сегодня кожа… как бы мягче сказать… проблемная.
Волновалась, наверное?
Я отступила на шаг.
Не из страха.
А от отвращения.
Это была не просто бестактность.
Это был знак территориального притязания.
Она не просто надела белое.
Она пришла заявить всем: «Этот мальчик занят, а место рядом с ним — моё». — А платье у меня дизайнерское! — вещала свекровь, крутясь перед камерой и чуть не сбивая стойку с цветами. — Оттенок «Арктический снег».
Самый чистый, самый благородный.
А у тебя, Елочка, я вижу… айвори?
Ну, ничего.
На фоне моего твой выглядит слегка грязноватым, но сейчас это в моде, говорят.
Стиль «деревенский шик», да?
Кто-то из гостей нервно скрытно хихикнул.
Алексей молчал.
Он просто стоял и глупо улыбался, переводя взгляд с меня на сверкающую мать.
Внутри меня не было огня.
Не было истерики.
Там, где раньше жила выдержка, расползалась чёрная, ледяная пустота. — Алексей, — тихо произнесла я, не глядя на него. — Ел, ну не начинай, — прошептал он, почти не разжимая губ, чтобы ссора не прозвучала для гостей. — Мама просто хотела выглядеть красиво.
Не устраивай сцену.
Будь мудрее.
Не устраивать сцену.
Разумеется.
Весь год подготовки я слышала эту мантру. «Не устраивай сцену», когда она, рыдая, заставила нас заменить уютный лофт на этот пафосный ресторан с лепниной. «Не устраивай сцену», когда она переписала список гостей, исключив моих коллег и вписав своих троюродных племянников из Скадовска, которых Алексей видел лишь раз в жизни.
Теперь я стояла на своей свадьбе в роли бледного фона к бенефису Тамары Сергеевны.
И мой муж просил меня быть «мудрой». — А теперь тост! — она властно выхватила микрофон у ошарашенного ведущего.
Зал покорно, с лёгким звоном, поднял бокалы. — Я отдаю своего мальчика… — голос её дрогнул, театрально.
Слеза, идеальная, словно капля глицерина из дешёвого сериала, скатилась по припудренной щеке. — Свою кровиночку…
В эти… кхм… руки.
Она выразительно, с оттенком жалости, посмотрела на мои руки, в которых дрожал букет. — Надеюсь, Елена научится хотя бы пельмени готовить.
А то ведь язва у мужчин не дремлет, желудок слабый! — рассмеялась она, и диадема закачалась. — Горько, дети!
Но помни, сынок, слаще маминых поцелуев и заботы ничего нет на свете!
Она полезла целоваться.
К нему.
В губы.
Настойчиво, по-хозяйски.
Зал стыдливо отворачивался.
Мужчины кашляли, женщины поправляли салфетки.
Ирина бесшумно подошла сзади и вложила в мою свободную руку полный, тяжёлый бокал. — Каберне, — прошептала она мне на ухо. — Густое.
Насыщенное.
Урожай этого года просто убийственный для тканей.
Я взглянула на вино.
В свете люстр оно казалось почти чёрным.
Темно-бордовая бездна.
Тамара Сергеевна наконец прекратила терзать сына и повернулась ко мне.
Её лицо сияло победой. — Ну, невестушка.
Дай обниму.
Хотя ты и худовата, конечно.
Рожать-то как будем?
Таз узкий, фигура мальчишеская.
Ну да ладно, откормим.
Она раскинула руки, шурша своим «Арктическим снегом», готовясь поглотить меня в объятиях.
Я улыбнулась.
Это была не моя обычная, вежливая улыбка.
Это была улыбка человека, который только что понял: терять уже нечего.
Я сделала уверенный шаг вперёд.
Моя туфля, совершенно новая, идеально удобная, «внезапно» зацепилась за невидимую неровность на гладком паркете. — Ой! — громко, с искренним испугом в голосе вскрикнула я.
Закон физики сработал безупречно и неумолимо.
Толстая, тяжёлая волна красного вина выплеснулась из широкого бокала.
Она медленно, красиво летела, вращаясь в воздухе багровым жгутом, сверкая в лучах света.
Плюх.
Звук был влажным и сочным.
