Тамара ела, не произнося ни слова. Когда же чай был допит, и все начали собираться, она неожиданно задержалась в прихожей.
– Ольга, – произнесла она, не поднимая взгляд. – Ты на самом деле вела записи?
– Да, – ответила Ольга, прислонившись к дверному косяку.
– Для чего?
– Каждый раз, когда ты говорила что-то обидное, Илья говорил мне: «Не принимай близко к сердцу, она не со зла». И я начинала сомневаться: может, я слишком чувствительная? Может, она действительно не хотела обидеть? Может, мне показалось? Но потом, каждое следующее воскресенье повторялось то же самое. Тогда я решила вести записи, чтобы не сомневаться, чтобы видеть, что мне не кажется.
Тамара застегнула последнюю пуговицу и постояла ещё на секунду.
– Я не думала, что это так серьёзно, – сказала она. – Для меня это были просто слова, а для тебя – нет.
– Видимо, нет, – согласилась Ольга.
Тамара ушла. Ольга закрыла дверь и глубоко вздохнула – тяжело и долго, словно после задержки дыхания.
За её спиной стоял Илья.
– Ты могла бы меня предупредить, – сказал он.
– О чём?
– Что не собираешься готовить. Я бы хоть что-то купил.
– Илья, я не обязана предупреждать тебя, что не собираюсь бесплатно работать для людей, которые не ценят мой труд.
– Это же моя сестра.
– А я твоя жена. И я устала быть поварихой, которую каждое воскресенье публично экзаменуют.
Илья замолчал, стоя в коридоре с руками в карманах. Он выглядел так, будто понимает свою неправоту, но ещё не готов в этом признаться.
Ольга прошла мимо него на кухню и начала мыть контейнеры от доставки. Их было немного – совсем не та гора посуды, что обычно остаётся после воскресного обеда. Через пять минут кухня была чистой.
Ольга взглянула на часы – четыре часа дня. Обычно в это время она ещё стояла бы у раковины, домывая кастрюли и противни. А сегодня у неё было свободное время. Она надела куртку, взяла Аню за руку и вышла прогуляться. Просто так. В парк, на детскую площадку. Они купили мороженое в ларьке и сидели на скамейке, качая ногами. Аня рассказывала про подружку из детского сада, которая научилась завязывать шнурки бантиком. Ольга слушала и думала: вот оно, моё воскресенье. Мороженое с дочкой, а не четыре часа у плиты.
Всю следующую неделю Тамара не звонила. Обычно она звонила в среду, чтобы уточнить, что будет на обед в воскресенье. Иногда это звучало как заказ из ресторана: «Только не делай гуляш, он у тебя всегда суховат. Лучше что-нибудь тушёное». Но на этой неделе телефон молчал.
В пятницу позвонила Ирина Викторовна.
– Олюшка, – начала она тем голосом, который сразу выдавал просьбу. – Не сердись на Тамару. Она резкая, но не злая. Язык у неё быстрее головы работает.
– Я не сержусь, Ирина Викторовна.
– Вот и хорошо. Так что, в воскресенье как обычно? Я пирожков принесу.
– Приходите. Только я готовлю для нашей семьи – для себя, Ильи и Ани. Если кто-то ещё придёт – пусть принесут свою еду или закажем вместе.
Ирина Викторовна помолчала.
– Олюшка, это ведь не навсегда?
– Нет, Ирина Викторовна, это до тех пор, пока Тамара не поймёт, что нельзя садиться за чужой стол и оскорблять хозяйку.
Свекровь вздохнула и положила трубку.
В воскресенье Ирина Викторовна и Владимир Павлович приехали с пирожками, как и обещали.
Ольга приготовила плов на четверых. Тамара приехала с Дмитрием и Сашей и принесла фольгированный лоток с запечёнными куриными крылышками – купленными в магазине, наклейка ещё оставалась на крышке. Она поставила лоток на стол молча, не сказав ни слова.
Ольга тоже молчала, но освободила место на столе для лотка.
Все ели вместе. Ольга положила плов Ирине Викторовне и Владимиру Павловичу. Тамара с семьёй ели крылышки. Потом Саша потянулся к кастрюле с пловом, и Ольга положила ему порцию. Мальчик съел и попросил добавки.
– Вкусно, тётя Оля, – сказал он.
– Спасибо, Саша.
Тамара наблюдала за этим, покусывая губу. Затем тоже молча взяла тарелку и положила себе плов. Ела, не поднимая глаз. Не похвалила, но и не высказала критики. Для Тамары это был прогресс.
На следующее воскресенье Тамара привезла домашний салат – простой, из помидоров и огурцов с зеленью и маслом. Но домашний. Порезанный, заправленный и разложенный по контейнеру.
– Вот, – сказала она, поставив контейнер на стол. – Мой вклад.
Ольга кивнула.
