– Ирина Викторовна, садитесь, пожалуйста. У нас есть чай и печенье, – предложили.
Тамара фыркнула в ответ.
– Готовить я не намерена. Я пришла в гости.
– А я не в гостях, – ответила Ольга. – Это мой дом. И каждое воскресенье я встаю в семь утра, иду на рынок за свежими мясом и овощами, потому что ты любишь именно свежее, а не замороженное. Потом провожу у плиты три-четыре часа: готовлю первое, второе, салат, пирог на десерт. Накрываю на стол на семь человек, мою посуду после. И так уже несколько лет подряд. А в ответ слышу лишь: «Это невозможно есть».
Ирина Викторовна повернулась к дочери.
– Тамара, что ты ей сказала?
– Мам, я просто сказала, что борщ невкусный! Это же нормальная критика!
– Ты же сказала «несъедобно», – поправила Ольга. – Это не критика. Критика – это что-то вроде «мне кажется, тут не хватает соли» или «в следующий раз попробуй без фасоли». А «несъедобно» – это оскорбление. Разницу чувствуешь?
Илья сидел на диване молча. Он всегда молчал, когда жена и сестра ссорились. Молчание было его неизменным способом: не вмешивайся, и, может, всё обойдётся. Обычно так и было, потому что Ольга уступала первой. Но сегодня она не собиралась сдавать позиции, и Илья ощущал это по её прямой осанке, спокойным рукам, лежащим на коленях, и ровному, тихому голосу без малейшей дрожи.
– Илья, скажи что-нибудь, – обратилась к брату Тамара. – Ведь это просто смешно. Из-за одного слова такая сцена.
– Это не из-за одного слова, – встал на защиту Ольга вместо мужа. – Это из-за трёх лет. Три года ты приезжаешь и ищешь, к чему придраться. Рис слишком рассыпчатый, мясо жестковатое, пирог сухой, салат – «как в столовой». Три года, Тамара. Я всё записывала.
– Какие записи?
Ольга поднялась, ушла в спальню и вернулась с маленьким блокнотом на пружине, каким обычно торгуют в канцелярских магазинах за сорок гривен. Она раскрыла его и начала читать.
– Шестнадцатое февраля. Тамара сказала, что котлеты пересушены и годятся только в подмётки. Двадцать третье февраля – у салата «студенческая заправка», что бы это ни значило. Второе марта – рыба «пахнет рыбой», и это, оказывается, плохо. Шестнадцатое марта – плов «как каша с мясом». Тридцатое марта – пирог с капустой «как бабушка в деревне пекла, но у бабушки было вкуснее».
Ольга закрыла блокнот.
– Могу ещё долго продолжать. Тут вся история трёх лет записана.
В комнате воцарилась гробовая тишина. Даже Саша, который обычно бегал с шумом по квартире, сидел рядом с отцом на диване и широко раскрыл глаза, наблюдая за взрослыми. Аня, дочка Ольги, уже давно ушла в свою комнату – ей не нравилось, когда мама расстраивается.
Ирина Викторовна посмотрела на дочь. Тамара стояла с покрасневшими щеками. Одно дело – сказать что-то вскользь и забыть. Совсем другое – услышать собственные слова, зачётные с датами из блокнота.
– Тамара, это правда? – спросила мать.
– Мам, я не помню дословно, что говорила. Возможно, и сказала что-то. Но ведь не со злостью!
– А почему же? – спросила Ольга. – Из-за любви к кулинарии? Тамара, за три года ты ни разу не принесла даже торта из магазина. Ни разу не предложила помочь на кухне. Ни разу не убрала за собой тарелку. Ты приходишь, садишься, ешь, критикуешь и уходишь. А я после этого мою посуду, убираю кухню и ложусь спать с ощущением, что я плохая хозяйка, которая не умеет готовить.
– Ну, Ольга…
– Илья, наконец, заговорил.
– Нет, Илья, лучше молчи, – прервала его Ольга. – Ты молчал каждое воскресенье, когда твоя сестра критиковала мою еду. Ни разу не встал на мою сторону. Ни разу не сказал: «Тамара, хватит». Поэтому сейчас молчи.
Илья сжал губы и замолчал.
Владимир Павлович, свёкор, который всё это время сидел на кухне, читая газету (он всегда читал газету и предпочитал не вмешиваться в женские ссоры), вдруг сложил газету и вышел в гостиную.
– Людмила, – обратился он к Ольге. – Мне твой борщ нравится. И пироги у тебя вкусные, и котлеты тоже. Я каждое воскресенье жду, когда ты приготовишь, потому что Ирина дома уже нечасто готовит, а у тебя всегда вкусно.
Все повернули головы к нему. Владимир Павлович был человеком немногословным, слова из него приходилось буквально вытягивать. Если он что-то говорил – значит, действительно наболело.
– Спасибо, Владимир Павлович, – ответила Ольга.
Свёкор кивнул и вернулся на кухню к своей газете. Свою миссию он выполнил.
Тамара стояла посреди гостиной, скрестив руки на груди. Её лицо менялось от возмущённого к обиженному и, наконец, к растерянному выражению. Она привыкла, что все вокруг подстраиваются под неё. На работе она решала, кого записать на приём, а кого перенести на следующую неделю. Муж Дмитрий почти во всём соглашался с ней. Мама Ирина Викторовна обожала младшую дочь и прощала любые её выходки. И только Ольга, тихая и удобная, вдруг оказалась неудобной.
– Ладно, – сказала Тамара. – Пусть я резковата иногда. Но это не повод устраивать голодовку для всей семьи.
– Я не устраиваю голодовку, – возразила Ольга. – Я предложила заказать еду. Или ты можешь привезти что-то сама. Или приготовить. Варианты есть. Просто среди них больше нет такого, где я стою четыре часа у плиты, а потом слышу, что всё «несъедобно».
– А для остальных? – вмешалась Ирина Викторовна. – Ты что, и для нас не будешь готовить?
– Для вас – пожалуйста. Если Тамара готова приходить и не оценивать каждое блюдо, словно на кулинарном конкурсе, я буду готовить как раньше. Но если каждый мой обед будет заканчиваться разбором полётов, я лучше потрачу время иначе. Почитаю, погуляю с Аней, посплю, наконец.
Ольга закончила и села обратно в кресло, взяв книгу. Для неё разговор был завершён.
Обед в тот день заказали из ближайшего кафе. Дмитрий, муж Тамары, молча достал телефон, открыл приложение и оформил заказ на всех. Заплатил без лишних слов.
Все ели в гостиной за журнальным столом из пластиковых контейнеров. Было неловко, непривычно и как-то формально. Ирина Викторовна ковыряла вилкой курицу в кисло-сладком соусе и вздыхала. Владимир Павлович ел молча и не жаловался – вообще никогда не жаловался.
Аня с Сашей радовались – им нравилась доставка, это для них было как маленький праздник.
Тамара ела и молчала. Когда все допили чай и стали собираться, она задержалась в прихожей. Дмитрий с Сашей уже вышли и ждали у лифта, а Тамара стояла, застёгивая пальто и не спеша уходить.
