Он с шумом перебирал пакетами в прихожей, спеша снять ботинки и тяжело выдыхая, словно совершил героический поступок.
Звуки привычной жизни, которые раньше Тамара не замечала, теперь казались ей как звуки вражеского вторжения.
Он находился здесь, на её территории, уверенный в своей безнаказанности и в её вечном терпении. — Заходи, милый, — прозвучал голос Тамары, пугающе ровный и почти ласковый. — Руки помой, всё уже готово, остыло.
Она слышала, как в ванной зашумела вода, как он фыркнул, умываясь и разбрызгивая воду на зеркало.
Тамара аккуратно выложила котлеты на тарелки, положила воздушное пюре и добавила нарезанный ровными кружочками солёный огурец.
Идеальный натюрморт семейного уюта, который мог рассыпаться в прах от одного дуновения правды.
Она повернулась спиной к двери, поправляя фартук и ощущая, как ажурная ткань плотно прилегает к волосам.
Шаркающие и тяжёлые шаги Михаила приближались к кухне, словно неотвратимая поступь судьбы. — О-о-о! — протянул он, входя и глубоко втягивая воздух. — Царский ужин!
Ты просто волшебница, Та, моя спасительница!
Он даже не взглянул в её сторону, проходя мимо к своему привычному месту во главе стола.
Михаил плюхнулся на стул, который издал жалобный скрип, и сразу же схватил вилку, забыв про все манеры.
Голод и привычка взяли верх над остатками воспитания, превратив его в простой жующий механизм.
Тамара медленно повернулась, наблюдая, как он кладёт в рот огромный кусок котлеты.
Он жевал быстро, жадно, причмокивая от удовольствия и блаженно зажмуриваясь. — М-м-м, божественно…
Сочная такая, просто тает, — пробормотал он с полным ртом, роняя крошки на белую скатерть. — Как прошёл твой день, дорогой? — спросила Тамара, оставаясь у плиты.
Она скрестила руки на груди, принимая позу строгого надзирателя.
Алые ленточки покачивались у её висков с каждым вдохом.
Михаил потянулся за куском хлеба, всё ещё не поднимая глаз от тарелки. — Да сплошная суматоха, эти квартальные отчёты совсем вымотали, Ивановича опять на планерке раскритиковали… — начал он привычную речь, которую Тамара знала наизусть.
В поисках солонки он наконец поднял глаза.
Сначала он увидел её подбородок, затем губы, сжатые в тонкую, бескровную линию.
Потом его взгляд остановился на её глазах, холодных и неподвижных, словно лёд на февральской реке.
Далее взгляд, словно подчиняясь какой-то ужасной силе, поднялся выше, к линии волос.
Время на кухне застопорилось и замерло.
Михаил застывал с куском хлеба в руке, словно в детской игре «море волнуется раз».
Его глаза расширились, превратившись в два идеальных круга, полных животного непонимания.
Челюсть медленно опускалась, открывая вид на недожёванную пищу.
Он смотрел на кружево.
На игривый бантик, торчащий над левым ухом жены.
На ластовицу, гордо венчающую её макушку, как корона.
В его сознании произошёл катастрофический сбой: шестерёнки скрипели, пытаясь соединить образ привычной Тамары, вкусных котлет и женских трусов на голове. — Гх… — выдавил он странный звук, напоминающий кваканье.
Котлета, так и не проглоченная, словно решила, что ей не место в организме, охваченном ложью.
Она встала поперёк горла, закрывая доступ кислороду.
Лицо Михаила быстро меняло оттенки: сначала розовело, затем становилось насыщенно багровым, и наконец приобретало цвет переспелой сливы.
Он захрипел, схватился руками за горло, роняя хлеб на пол.
Вилка со звоном упала на тарелку, разлетаясь брызгами соуса.
Тамара наблюдала за всем этим с олимпийским спокойствием статуи.
Она даже не двинулась, чтобы похлопать его по спине или подать стакан воды. — Что случилось, Мишенька? — спросила она, а в её голосе звенела сталь, способная резать стекло. — Не смог прожевать?
Откусил слишком большой кусок?
Михаил продолжал кашлять, глаза его наполнились слезами, а из груди вырывались звуки, напоминающие лай простуженной дворовой собаки.
Он судорожно махал руками, трясущимся пальцем указывая на её голову, пытаясь что-то объяснить, но издавал лишь жалкое сипение. — Или фасончик не по душе? — продолжила Тамара, сделав шаг к столу. — Я думала, это твой подарок.
Нашла его в правом кармане пальто.
Решила сразу примерить, чтобы порадовать тебя, проявить внимание.
Михаил наконец сделал судорожный всхлип.
Воздух с шумом ворвался в его лёгкие, вернув способность говорить. — Та…
Тамара… — прохрипел он, вытирая рукавом слёзы, выступившие от удушья. — Сними…
Сними это немедленно!
Ты с ума сошла! — Почему? — она театрально поправила лямку, будто это была прядь волос. — Конечно, не мой размер.
Жмёт немного в висках, давит.
Но ради красоты и романтики я готова терпеть любые неудобства.
Ты же любишь красивое бельё, правда?
Мы же ценим эстетику?
Она наклонилась к нему через стол, нарушая все его личные границы.
Алый бант качнулся прямо перед его покрасневшим носом.
Михаил отпрянул так резко, что едва не опрокинул стул вместе с собой.
Ужас в его глазах был искренним, первобытным.
Это был не страх разоблачения изменника, а ужас человека, внезапно осознавшего, что живёт с сумасшедшей. — Тамара, ты не понимаешь!
Ты всё не так поняла! — закричал он, голос переходил в фальцет. — Это не то!
Это… это мамины!
На кухне повисла звенящая пауза, в которой слышался гул электричества в проводах.
Где-то за стеной сосед начал сверлить бесконечную дыру в бетоне, усиливая абсурд происходящего.
Тамара медленно моргнула, обдумывая услышанное. — Твоей мамы? — переспросила она почти шёпотом. — Людмилы Ивановны?
Заслуженного педагога?
