Дождь с упорством назойливого кредитора, который не оставляет попыток вернуть давно забытый долг, барабанил по карнизу.
Тамара стряхнула с зонта тяжелые капли, которые растеклись тёмными пятнами по изношенному паркету прихожей и мгновенно впитались в старую древесину.
Этот дом всегда был таким: он пожирал усилия, время и надежды, не даря в ответ даже малейшего уюта.
Она потянулась к вешалке, чтобы снять пальто мужа, которое он, по своей привычке, бросил небрежно, вывернув наружу один рукав.
Тяжёлый влажный драп был неприятен на ощупь, словно шкура большого промокшего зверя, скрывающегося в полумраке коридора.
Михаил всегда полагал, что домашние дела происходят сами собой, словно по волшебному взмаху палочки, роль которой исполняла Тамара.
Проверка карманов перед химчисткой стала ритуалом, столь же неизбежным, как смена сезонов или оплата счетов за электричество.
Пальцы привычно погрузились в шероховатое нутро карманов в поисках забытых чеков, скомканных бумажек или горсти мелочи.
Обычно там царил хаос мелкого бытового хлама, который Михаил ленился выбрасывать на улице.
Но сегодня в правом кармане обнаружилось нечто иное — совершенно чуждое миру квитанций и фантиков.
Пальцы коснулись предательски гладкой, скользкой и лёгкой ткани, которая никак не сочеталась с грубой текстурой мужского пальто.
Тамара замерла, ощущая, как сердце пропускает удар, а затем начинает бешено колотиться где-то в горле, мешая дышать.
Она медленно, словно сапёр, осторожно извлекла находку на свет единственной тусклой лампочки.
На её ладони, мозолистой от бесконечной стирки и кухонных губок, лежал алый лоскут, который светился в полумраке, словно сигнал бедствия.
Это был не носовой платок, не салфетка для очков и даже не маска — ставший привычным аксессуаром их жизни.
В её руках, переливаясь изысканным кружевом, находились женские трусики — две тонкие верёвочки и крошечный треугольник, на котором с трудом поместилась бы совесть её мужа.
Тамара смотрела на этот предмет роскоши, и мир вокруг, вопреки ожиданиям, не рухнул с оглушительным грохотом.
Он стал вязким, серым и удушающим, как будто из комнаты мгновенно вывели весь кислород.
Где-то на кухне капал кран, отсчитывая секунды новой реальности, в которой Тамара вдруг ощутила себя лишним элементом.
Она подняла алую ткань к лицу, не чтобы понюхать, а чтобы убедиться, что зрение её не обманывает.
Вещь оказалась совершенно новой, с жёсткой биркой, на которой золотыми буквами был выведен бренд, знакомый Тамаре только из глянцевых журналов.
В её собственном комоде лежало бельё — практичное, хлопковое, бежевое или чёрное, купленное по акции «три по цене двух».
Бельё женщины, которая трудится главным бухгалтером, тянет на себе ипотеку, заботится о коте и справляется с капризами взрослого мужчины.
А этот алый флаг принадлежал даме из другого мира — той, кто не знает слова «экономия» и пьёт игристое вино во вторник в обед. — Значит, вот как, — произнесла Тамара вслух, и её голос прозвучал чуждо, глухо отозвавшись эхом в пустой квартире.
Первой реакцией, естественной и огненной, было бросить эту дрянь в лицо Михаилу, как только он переступит порог.
Устроить скандал с битьём посуды, криками и сбором чемоданов, как в дешёвых сериалах, которые смотрит соседка.
Или просто сесть на пол прямо в грязной прихожей и завыть от обиды за потраченные годы, за его равнодушие, за собственную слепоту.
Но Тамара не зря годами воспитывала в себе выдержку, которой мог бы позавидовать любой дипломат на трудных переговорах.
Истерика — удел слабых, оружие тех, у кого нет плана и самообладания.
Пока чёткого плана не было, но в душе зародилась холодная, змеиная злость, которая вдруг выпрямила её сутулую спину лучше всякого корсета.
Она покрутила ажурное изделие на пальце, рассматривая замысловатый узор и представляя, для кого оно было куплено.
Размер был кукольный, явно не для её широких бедер, которые Михаил в последнее время перестал замечать.
Эти ниточки просто впились бы в её тело, превратив фигуру в перетянутую колбасу, вызывая только жалость и смех. — Романтика, значит, — прошептала она, встретившись взглядом с отражением в зеркале шкафа-купе.
Из-за стекла на неё смотрела усталая женщина с небрежно собранным пучком волос, в старой домашней футболке, которую давно следовало выбросить.
Взгляд Тамары скользнул по алому треугольнику, затем снова вернулся к её собственному лицу — бледному и лишённому красок.
Идея возникла мгновенно, она была дикой, абсурдной, на грани дозволенного, но именно в этом состояла её спасительная сила.
Если её жизнь без спроса превратили в дешевый фарс, значит, она обязана стать главным режиссёром этого спектакля, а не тихим суфлёром.
Тамара аккуратно, почти с нежностью, расправила кружево и приложила его к голове.
Тонкая резинка, предназначенная для совсем других частей тела, легла на лоб, не сдавливая, но крепко удерживая конструкцию.
Ажурный треугольник накрыл макушку, словно сюрреалистический чепчик, а боковые лямки кокетливо спадали вдоль висков, напоминая ленты старинного головного убора.
Она посмотрела в зеркало и криво, зло улыбнулась, узнав в себе черты какой-то безумной королевы из сказки. — По-моему, очень даже французский шик, — сказала она своему отражению, поправляя выбившийся локон. — Гамлет бы оценил трагизм момента.
Оставалось лишь самое трудное — ждать и продолжать привычные дела, не сбиваясь с роли ни на секунду.
Тамара направилась на кухню, где в раковине грустила гора немытой посуды, оставленная мужем после завтрака.
Она достала из холодильника фарш, который размораживался с утра, истекая розоватым соком.
Сегодня в меню были котлеты по-киевски — любимое блюдо Михаила, требующее времени и терпения.
Звук ножа, стучащего по деревянной доске, был ритмичным и строгим, словно метроном, отсчитывающий последние минуты их прежней жизни.
Каждый удар отрезал кусок прошлого, превращая его в бессмысленную груду воспоминаний, больше не стоящих ни копейки.
Она механически перемешивала ингредиенты, представляя, как Михаил входит в дверь, улыбаясь своей привычной пустой улыбкой.
Как он спрашивает: «Что на ужин?», даже не задумываясь заглянуть ей в глаза, ведь они давно перестали быть для него интересными.
Желудок всегда был для него важнее души, и в этом заключалась вся простая правда их брака.
Тамара окунула сформированную котлету в яйцо, затем щедро обваляла её в панировочных сухарях.
Масло на сковороде зашипело, брызгая раскалёнными каплями, одна из которых обожгла руку, но Тамара даже не поморщилась.
Физическая боль в этот момент была кстати — она отрезвляла, не позволяя скатиться в пучину жалости к самой себе.
В квартире звучал гул старого холодильника и шипение жарящегося мяса — звуки, составлявшие саундтрек их семейной жизни.
Никакой идиллии, никаких возвышенных разговоров — лишь бесконечный, изнурительный быт.
И посреди этой кухни — женщина в заляпанном фартуке и с алыми кружевными трусиками на голове, словно символом собственного бунта.
Сюрреализм происходящего помогал ей удержаться на плаву, не давая разуму утонуть в отчаянии.
Если бы она сняла этот нелепый «чепчик», наверняка разрыдалась бы, свернувшись калачиком на холодном полу.
А так она оставалась в образе, играла роль актрисы великого театра абсурда, и роль требовала полной отдачи.
Звук поворачивающегося ключа в замке прозвучал, словно выстрел стартового пистолета, возвещающий начало гонки.
Тамара не дрогнула, рука с лопаткой оставалась твёрдой, переворачивая котлету на другую сторону.
Она добивалась идеальной золотистой корочки, ведь даже месть должна подаваться красиво и со вкусом. — Тамарочка, я дома! — голос Михаила прозвучал бодро, слишком громко для их тесной квартиры, словно он хотел заполнить собой всё пространство. — Голодный как волк!
В подъезде пахнет так, что слюни текут до первого этажа!
Он шуршал пакетами в прихожей, сбрасывал ботинки, тяжело вздыхая, как человек, совершивший подвиг.
