— Это дом, — жёстко произнёс Владимир. — Отсюда теперь ходят только в школу и возвращаются обратно. На этом всё.
Перед этим он снял с настенного крючка связку, вытащил ключи от входной двери и спрятал их в карман. Кирилл к тому времени даже обувь не снял: в куртке, в заляпанных кроссовках прошёл прямо на кухню и с тяжёлым видом опустился на табурет.
— Это ещё что значит? — спросил он.
На часах было без десяти двенадцать. Я застыла у кухонного проёма с полотенцем в руках и зачем-то продолжала складывать его снова и снова: пополам, ещё раз пополам, потом ещё.
От Кирилла тянуло табачным дымом и тем уличным октябрьским холодом, который будто прилипает к одежде. Щёки у него горели, ладони он прятал в карманах куртки.
— Мне шестнадцать, — глухо сказал он.
— Вот именно, — отрезал Владимир. — Шестнадцать, а не тридцать. Я тебе одиннадцать раз звонил.
Кирилл уставился в столешницу и сжал челюсти.
— Сел, — с горькой усмешкой сказал Владимир и посмотрел на меня. — Видела? Уже расселся.
Я кивнула, хотя сама не понимала, чему именно киваю.
────────────────────────
Всё началось ещё в сентябре. Не было какого-то одного вечера, после которого всё стало ясно. Просто Кирилл постепенно перестал появляться дома к ужину.
Сначала звучало: «Я у Максима, проект делаем». Потом: «Мы просто гуляем». А дальше он и вовсе перестал объяснять, где был и почему задержался.
Гитара в его комнате, стоявшая в углу, покрылась едва заметным слоем пыли. Я увидела это, когда протирала подоконник, и почему-то долго не могла двинуться с места, держа тряпку в руке.
Андрея я впервые заметила возле остановки у рынка. Я шла с работы, в руках были пакеты, и узнала сына со спины: куртка, рюкзак, перекинутый на одно плечо.
Рядом с ним стоял парень лет двадцати, в чёрном пуховике, с сигаретой, заткнутой за ухо. Он что-то оживлённо рассказывал, широко жестикулировал и смеялся так громко, что прохожие оборачивались.
Потом он положил руку Кириллу на плечо. А Кирилл её не сбросил.
Я прошла мимо. До сих пор не понимаю, зачем так сделала. Просто притворилась, будто внимательно разглядываю табло с маршрутами.
Дома, как бы между прочим, спросила:
— Кто это был рядом с тобой?
— Где? — Кирилл даже не сразу посмотрел на меня.
— На остановке.
— Да никто. Просто знакомый.
И ушёл к себе. Дверь за ним закрылась тихо, без резкого хлопка.
Хлопок я бы выдержала. Хлопок означал бы: я тебе всё ещё небезразлична, просто злюсь. А вот аккуратно прикрытая дверь говорила совсем о другом.
Владимиру про ту встречу у рынка я не сказала. Он бы в тот же вечер сорвался туда.
────────────────────────
Потом случился патруль.
Две недели назад, в четверг, Владимир работал в ночную смену. Я как раз мыла посуду, когда по потолку скользнул синий отблеск. Я выглянула в окно.
У подъезда стояла патрульная машина с мигалкой. Из неё выходил Кирилл. Следом выбрался молодой полицейский — невысокий, усталый на вид.
Я успела сбежать вниз прямо в домашних тапках.
— Вы мама? — спросил он. — Только не переживайте. Ребята стояли возле гаражей, мы проверили документы, всё в порядке. Просто… поговорите с ним. Место там не самое спокойное.
— В каком смысле? — спросила я.
Полицейский пожал плечами.
— Ну… такое место.
Я поблагодарила его. Потом ещё раз. Никаких бумаг подписывать не пришлось.
Мы поднялись обратно, и в лифте я сказала Кириллу то, о чём теперь вспоминаю с неприятным холодом внутри:
— Отцу пока не говори. Он только заведётся. Я сама всё улажу.
Кирилл странно, коротко посмотрел на меня и тут же отвёл глаза.
— Ладно, — ответил он.
Тогда мне казалось, что я его защищаю.
────────────────────────
Правда всплыла накануне нашего большого скандала, в среду. Я вернулась с работы и увидела Владимира на кухне. Свет он не включил. Перед ним стояла тарелка с уже остывшей едой.
— На лестнице встретил Раису с четвёртого, — сказал он. — Спрашивает: как, мол, ваш после полиции? Ничего больше не слышно?
Я опустила пакеты на пол.
— Володь…
— Две недели, Наталья.
— Он ничего не натворил. Просто документы проверили, и всё…
— Я сейчас не об этом. — Владимир поднял голову. — Почему ты мне не сказала?
— Ты был на смене. А потом… ты бы…
— Что я бы?
— Поехал бы к тем гаражам.
— И что? Да, поехал бы. Это мой сын.
Я хотела ответить: именно поэтому и не сказала. Потому что ты приехал бы, начал кричать, а Кирилл после этого вообще перестал бы с нами разговаривать.
Но слова застряли в горле. Они звучали бы как жалкая попытка оправдаться, как у человека, которого поймали.
— Мне казалось, так будет лучше, — выдавила я.
— Кому лучше?
Я промолчала.
Он поднялся, взял тарелку и поставил её в раковину. Очень аккуратно. Даже слишком. Потом сказал, что будет спать в зале. Ни разу не повысил голос. Лучше бы накричал.
────────────────────────
Весь следующий день, четверг, мы почти не разговаривали. Кирилл ходил в школу и возвращался домой, звонил в домофон, а дверь ему открывала Полина.
Вечером я мыла ей голову над ванной. Она зажмурилась от пены и вдруг сказала:
— Кирилл вчера заходил. Думал, я уже сплю. Сказал, что надо до воскресенья успеть, а то там холодно.
— Где холодно? — я замерла.
— Не знаю. Я спросила, а он сказал: «Спи».
Я смыла пену и попыталась убедить себя, что девятилетний ребёнок мог всё перепутать. Услышать не так. Понять по-своему.
Но когда ближе к половине двенадцатого Кирилл всё-таки пришёл домой, пропустив одиннадцать отцовских звонков, всё окончательно посыпалось.
────────────────────────
И теперь мы стояли на кухне.
Владимир мерил шагами расстояние от окна до двери и, словно зачитывая приговор, говорил:
— Две недели. Школа — дом. Вечером телефон оставляешь в прихожей. На ночь тоже. Ключ от квартиры сдаёшь.
— У меня и так нет ключа, — мрачно сказал Кирилл. — Ты его только что забрал.
— Значит, отлично.
— Пап, ты хоть понимаешь, с кем я…
— Не хочу я этого знать. И так всё по тебе видно.
Кирилл повернулся ко мне.
— Мам?
Он ждал. Я до сих пор вижу эту картину очень ясно: он стоит в куртке, на коврике под его кроссовками тает грязный снег, а взгляд у него такой, будто он ждёт от меня хоть одного слова. Хоть чего-нибудь, за что можно ухватиться.
Я боялась, что если мы запрем его дома, он уйдёт окончательно. Даже не из квартиры — из нашей жизни. Станет человеком, которого я вижу за завтраком, но уже совершенно не знаю.
Но если я поддержу Владимира, всё именно так и случится. А если встану рядом с сыном, муж решит, что я снова его покрываю.
— Володь, давай утром, — сказала я. — Уже поздно.
— Утром ты скажешь то же самое.
— Я скажу то же самое? — переспросила я, чувствуя, как между нами снова поднимается та самая глухая стена.
Владимир уже открыл рот, чтобы ответить.