Лучше всего — устранить их полностью, освобождая пространство для чего-то более осязаемого и надежного.
Для квартиры.
Для накоплений.
Для контроля.
Алексей для неё был главным капиталом, в который она инвестировала.
И теперь, согласно её внутреннему учёту, он обязан приносить доход в виде послушания и признания её права руководить всем, что его окружает.
Включая жену и внуков.
Вопрос, который теперь мучил Олю, звучал не как «почему она так поступает?».
Вопрос был: «Насколько далеко это зашло?
Где проходит граница её власти?» И смутное, случайно брошенное кем-то замечание о «бабушкиной квартире, забитой добром», начало пульсировать в её сознании навязчивой тревогой.
Жизнь в квартире после взрыва напоминала картину, застывшую в прозрачном стекле.
Все формальные обязанности выполнялись: Алексей отправлялся на работу, дети ходили в сад и школу, Оля занималась своими проектами за компьютером, Тамара Викторовна вела своё тихое, размеренное хозяйство.
Но между ними не было ничего, кроме этого самого стекла — прозрачного, холодного и непреодолимого.
Разговоры сводились к минимуму: «передай соль», «когда вернёшься», «детям нужны новые носки».
Оля ощущала себя смотрительницей музея своей собственной жизни.
Она наблюдала.
Заметила, как свекровь, после утренних сборов мужа, долго протирала уже чистую столешницу на кухне, словно стирая невидимые следы их присутствия.
Как её взгляд, подобно сканеру, мгновенно оценивал каждую новую вещь, принесённую в дом, определяя её ценность и уместность.
Дети замолчали.
Они больше не носились по коридору с криками, не устраивали шумные игры в гостиной.
Вместо этого они тихо играли в своей комнате, иногда перешёптываясь.
Эта тишина была для Оли страшнее любого шума.
Она видела, как Аня, прежде чем взять печенье, украдкой посматривала в сторону кухни.
Как Игорь, обнаружив под кроватью старую машинку, не обрадовался, а тревожно оглянулся и спрятал её под подушку.
Их этому научили.
Научили тому, что их мир хрупок, что в нём есть кто-то, кто в любой момент может провести красную черту и заявить: «это запрещено».
Оля молча копила в себе это наблюдение.
Она перестала пытаться говорить с Алексеем.
Он возвращался поздно, делал вид, что погружён в работу, а в его глазах читалась усталая, испуганная надежда, что всё «само рассосётся», и любое слово казалось ему новой атакой.
Он стал чужим.
Соседом по одной постели, который во сне отгораживался от неё невидимой стеной.
Именно в тот вечер, когда напряжение в квартире достигло предела, казалось, что воздух вот-вот начнёт звенеть, как натянутая струна, раздался звонок.
Алексей был в душе.
Оля сидела в гостиной, пытаясь читать книгу, но слова плыли перед глазами, не оставляя смысла.
Тамара Викторовна, как обычно, удалилась в свою комнату «для отдыха», что на её языке означало тихое перебирание и учёт чего-либо.
Звонок прозвучал на домашний стационарный телефон, которым почти не пользовались.
Звонила сестра Алексея, Ирина.
Оля машинально взяла трубку, но даже на мгновение не почувствовала облегчения от услышанного голоса.
Всё, что было по ту сторону границы их квартиры, казалось теперь отдалённым и никак не связанным с этой внутренней войной. — Алло, Оля, привет! — бодро и слегка снисходительно прозвучал голос Ирины, как всегда.
Она жила в другом городе, строила, как сама любила говорить, «карьеру в торговле», и общалась с семьёй брата с лёгким оттенком превосходства провинциала, «выбившегося в люди». — Как дела?
Как поживает наша мамочка?
Передай ей трубку, нужно обсудить кое-что по документам на дачу.
Оля, не испытывая желания вести светскую беседу, кратко ответила: — Привет.
Всё как обычно.
Ваша мама занята в своей комнате. — Чем же она там занимается в такой час? — настойчиво спросила Ирина.
В её голосе звучало любопытство. — Опять свои ценности пересчитывает?
Оля почувствовала, как в горле застрял ком.
Холодная, ядовитая волна поднялась из глубины.
Она не размышляла, слова выпали сами, плоские и безжизненные, словно лезвие ножа: — Не знаю.
Наверное, оплачивает очередную секретную сберкнижку или пересчитывает банки с вареньем в кладовке.
Мы её тайны не трогаем.
На другом конце провода наступила неловкая, тяжёлая пауза.
Оля уже собиралась извиняться за сарказм, как вдруг в трубке раздался звук.
Сначала сдавленный, будто Ирина поперхнулась, а затем короткий, совершенно неуместный, живой смех.
Не злой, скорее недоумённый и неосторожный. — Ой, Оля, да перестань, — сказала Ирина, всё ещё сдерживая смех. — Какая кладовка?
Ты что, не в курсе?
Вся бабушкина квартира в Каменец-Подольском забита этим добром под завязку!
Мы с Алексом в детстве иногда заходили туда — и убегали.
Там не просто кладовка, а настоящий склад!
От тканей и сервизов до техники, которую она копила «на чёрный день».
Она там словно дракон на своём золоте сидит.
Я думала, ты знаешь.
Оля промолчала.
Она не могла издать ни звука.
Она стояла, сжимая трубку так, что пальцы побелели, и слушала, как в её голове, словно обрушиваясь с грохотом, складываются факты, намёки, наблюдения.
Трёхкомнатная квартира в Каменец-Подольском.
Операция по «освобождению» жилплощади после смерти бабушки. «Нюх гончей» на выгодные дела.
Вечное «скромное» существование с мужем-грузчиком.
Её усмешка, когда она говорила о «транжирах».
И её глаза — глаза кассира, оценивающего мир в денежном эквиваленте.
Не кладовка.
Квартира.
Целая квартира, забитая вещами.
Золото дракона. — Оля?
Алло?
Ты меня слышишь? — раздался голос Ирины, уже без смеха, с лёгкой тревогой. — Слышу, — наконец выдавила Оля.
Её голос был тихим и очень отстранённым. — Извини, Ирина, мне нужно… Алексея позвать.
Перезвонишь позже, хорошо?
Она повесила трубку, не дождавшись ответа.
Рука опустилась вдоль тела.
Шум в ушах усиливался, заглушая все остальные звуки: журчание воды в душе, тиканье часов на кухне.
Она медленно повернулась и посмотрела на плотно закрытую дверь комнаты свекрови.
За этой дверью находилась женщина, которая учила её детей делить людей на «достойных» и «недостойных», которая считала их воспоминания хламом, а мужа держала в долговой петле чувства вины.
Женщина, которая изображала из себя скромную, заботливую бабушку, живущую ради семьи.
А в двадцати минутах езды отсюда, в Каменец-Подольском, находилась её настоящая жизнь.
Её настоящая страсть.
Её сокровищница, набитая вещами, которые никто не использовал, которые просто лежали.
Это было её богатство, её власть, её настоящий, единственный мир.
Тайна свекрови перестала быть абстрактной.
Она обрела конкретную форму.
И формой этой стали квадратные метры.
Квадратные метры, наполненные немым укором и немым свидетельством того, что для Тамары Викторовны люди всегда служили лишь средством пополнить эту немую, мёртвую коллекцию.
Оля не ринулась сразу в логово дракона.
Она выжидала.
Провела всю ночь, пока Алексей храпел, отвернувшись к стене.
Дожидалась утра, завтрака, на котором Тамара Викторовна раздавала указания, как правильно экономить воду при мытье посуды.
Она дождалась, когда Алексей соберётся на работу.
Но не позволила ему уйти. — Останься, — сказала она, преградив ему путь в прихожей.
Голос её был тихим, но в нём звучала такая сталь, что Алексей, уже надевший пальто на плечо, остановился. — Отпросись.
Скажи, что семейные обстоятельства.
Это важно.
Он хотел возразить, но, взглянув на неё, замолчал.
Он увидел её лицо — не рассерженное, не плачущее, не уставшее.
Оно было спокойным, высеченным из мрамора.
В её глазах не было надежды на спор.
Там была лишь холодная решимость.
Час спустя они сидели в гостиной.
Дети были в саду и школе.
Тамара Викторовна ушла по своим делам — «на рынок за провизией», что означало долгий, методичный обход торговых точек в поисках самой низкой цены.
Тишина в квартире звенела. — Ну, что там такое срочное? — начал Алексей, пытаясь придать голосу привычное раздражение, но оно прозвучало фальшиво.
Он боялся.
Оля не стала ходить вокруг да около.
Она сразу перешла к главному, к краеугольному камню, на котором держался миф о матери-жертве. — Твой отец, — сказала она ровно. — Николай Сергеевич.
Умер через полгода после выхода на пенсию.
От сердечного приступа.
Так?
Алексей нахмурился, удивлённый поворотом. — Да.
Что здесь такого? — А в эти полгода он подрабатывал грузчиком.
В магазине у дома.
Потому что пенсии не хватало.
Так?
Алексей замолчал, глаза его метались. — Откуда ты знаешь?
Да, было дело… Он хотел помочь, подкопить… — Подкопить? — перебила его Оля, и в её голосе впервые прозвучала жёсткость. — В то время как твоя мать, главный бухгалтер, игравшая в финансовые пирамиды и умудрявшаяся всегда вовремя вывести деньги, требовала «подкопить»?
Пока он надрывал сердце, она переводила виртуальные деньги из одной конторы в другую и планировала, как освободить бабушкину трёшку в Каменец-Подольском.
Она поселила свою старую мать в хрущёвку, где та вскоре умерла, а сама осталась в трёшке.
Операция, Алексей.
Стратегическая операция. — Что ты говоришь?! — вскочил он с кресла. — Мама никогда… Это клевета! — Это факты, — холодно ответила Оля. — Проверь, если хочешь.
Позвони Владимиру, своему однокурснику, отец которого работал с твоим.
Или просто задумайся.
Ты же не мог этого не замечать.
Он не сел.
Он стоял, словно подкошенный, и Оля видела, как в его глазах мелькают обрывки картин, слышатся обрывки фраз из детства.
Он не хотел этого видеть, но правда, словно яркий свет, ослепляла, заставляя различать то, что было так тщательно скрыто за глянцем «заботы». — Она вложила деньги в наш ремонт, — продолжала Оля, не давая ему прийти в себя. — Да.
Но это была не помощь.
Это был взнос.
Инвестиция.
Которая давала ей право собственности на нашу жизнь, на наши решения, на наших детей.
Она купила себе место за нашим столом, в нашей кухне, в головах наших детей.
Она купила тебя, Алексей.
Твоё молчание.
Твоё «мама просто странная».
Твою готовность кричать на меня, чтобы защитить её право хлопать моих детей полотенцем по рукам! — Хватит… — прошептал он, но это был уже не крик, а стон. — Нет, не хватит, — встала Оля, теперь они стояли на одном уровне. — Вчера звонила Ирина.
И случайно проговорилась.
О той самой трёшке.
Она не пустует, Алексей.
Твоя мать не сдаёт её ради дохода.
Она превратила её в склад.
В огромную кладовку, забитую вещами, которые никто никогда не использует.
Ткани, сервизы, техника.
Золото её дракона.
Пока ты надрываешься на работе, чтобы обеспечить ей «достойную старость» здесь, она копит мёртвое богатство там.
И жалеет для своих внуков кусок сыра или персика.
Потому что в её мире любовь, привязанность, детские радости — нерентабельны.
Их нельзя положить на полку и закрыть на ключ.
Алексей отступил на шаг, словно получил удар.
Его лицо посерело. — Ты врёшь… — произнёс он, но в словах не было убеждённости, лишь отчаянная попытка удержаться за рушащуюся картину мира. — Я не вру.
Я просто открываю глаза.
На то, что ты сам не хотел видеть.
Твоя мать не бережлива.
Она жадна.
Её «забота» — контроль.
Её «порядок» — диктатура.
И её система отравила всё.
Она отравила твоего отца, который работал на пределе, пока она считала чужие деньги.
Она отравляет тебя, превращая в послушного исполнителя, который должен содержать её манию величия.
И теперь она начала травить моих детей, внушая им, что они второсортные, что их чувства — хлам, а их место — у края стола.
Она сделала паузу, глубоко вдохнула, но голос не дрогнул. — И я приняла решение, от которого внутри холодеет.
Но я его приняла.
Он смотрел на неё, в его глазах читалась паника загнанного в угол животного.
Паника от того, что привычная клетка внезапно исчезла, а вокруг — безграничное, пугающее пространство правды. — Какое… решение? — выдавил он. — Ты выбираешь, — ответила Оля. — Прямо сейчас.
Либо начинаешь видеть эту ржавчину, эту болезнь, и мы вместе идём к специалисту, к семейному психологу, чтобы вытянуть эту заразу из нашей жизни, научиться говорить и защищать свою семью.
Либо… Она замолчала, но он понял. — Либо ты уходишь, — прошептал он. — Либо я ухожу с детьми.
И мы начинаем новую жизнь.
Без твоей матери.
Её «забота», её присутствие в нашем доме — окончены.
Навсегда.
Даже если придётся продать квартиру и делить всё поровну.
Цена моих детей и моего душевного спокойствия — выше.
Она ждала.
Молчание затянулось.
Алексей больше не смотрел на неё.
Он смотрел куда-то в пространство за её спиной, словно видел там всю свою жизнь: детство в доме, где властвовал холодный расчёт, отца, который молча подрабатывал, мать, пересчитывающую купоны, собственные попытки заслужить её одобрение дорогими подарками… И тот крик, с которым он неделю назад предал жену и детей.
Он не заплакал.
Он пал духом.
Вся его напускная уверенность, вся карьерная важность испарились, оставив уставшего, испуганного мальчика, внезапно осознавшего, что его «нормальность» — ядовитая иллюзия.
Он медленно, очень медленно кивнул.
Словно голова стала невыносимо тяжёлой.
Он не произнёс ни «да», ни «прости».
