Осталась лишь одна кукла и учебники.
Оля резко повернулась к двухъярусной кровати Игоря.
На прикроватной полке, где обычно размещались его любимые вещи — старая машинка-трансформер отца, красивая морская ракушка, деревянная свистулька, — теперь царила полная пустота.
Сердце у неё сжалось.
Она откинула покрывало на нижней кровати — пусто.
Заглянула под кровать — там находились только коробки с конструктором.
Паника, холодная и липкая, постепенно поднималась от живота к горлу. — Аня!
Игорь! — позвала она, стараясь удержать ровность голоса.
Дети поспешили к ней, сияющие, с подушками в руках. — Ребята, а где ваши игрушки?
С полок?
Кукла Лена, котик, папина машинка?
Лица детей побледнели.
Аня обменялась взглядом с братом. — Бабушка сказала, что нужно навести порядок, — шепнула девочка. — Она собрала их в коробку.
Сказала, что они слишком много места занимают и… собирают пыль.
А пыль вредна. — А где находится коробка? — спросила Оля, и её голос звучал чуждо и безжизненно. — В кладовке у прихожей, — ответил Игорь. — Бабушка сказала, что мы уже слишком большие для этих «глупостей».
Оля развернулась и быстрым шагом направилась в прихожую.
Небольшая кладовка-пенал была заперта.
Она резко открыла дверцу.
Внутри, на полу, лежала большая картонная коробка из-под обуви.
Оля вытащила её и оторвала крышку.
Внутри, в беспорядке, будто ненужный хлам, оказались куклы, машинка, котик, ракушка и свистулька.
Всё то, что было дорого детям не из-за стоимости, а из-за воспоминаний, которые хранились в каждой вещи.
Эти предметы составляли часть их маленького мира, их чувства защищённости.
В этот момент внутри Оли что-то лопнуло.
Тлеющий огонёк разгорелся ярким, ослепительным пламенем.
Она не запомнила, как взяла коробку и направилась на кухню.
Тамара Викторовна сидела за столом, прищурившись, изучала чек из магазина, сверяя его с какими-то записями в блокноте.
Оля поставила коробку перед ней на стол.
Звук был громким и резким. — Что это такое? — спросила Оля.
Её голос оставался ровным, но напряжённым, словно натянутой струной.
Свекровь медленно подняла глаза от блокнота, посмотрела сначала на коробку, затем на Олю.
Её лицо оставалось спокойным. — Мусор.
Который занимает нужное пространство.
В детской комнате должен быть порядок, а не завалы из старья. — Это не мусор.
Это их воспоминания.
Их самые дорогие вещи.
Вы не имели права трогать их! — Не имела права? — Тамара Викторовна отложила ручку. — В квартире, ремонт которой я оплачивала немалыми средствами, мне нельзя наводить порядок?
Чтобы мои внуки не росли среди хлама?
Это называется забота, Оля.
Вы, молодые, этого не понимаете.
Вы потакаете их капризам.
В этот момент в прихожей щёлкнул замок.
Вернулся Алексей.
Услышав повышенные голоса, он вошёл на кухню.
Его лицо выражало усталую готовность к очередному «бытовому конфликту». — Что здесь происходит? — спросил он, оглядывая женщин и коробку на столе. — Твоя мать выбросила самые дорогие детские игрушки! — резко выпалила Оля, обращаясь к нему.
Вся её напряжённость, накопленная боль и гнев вырвались наружу. — Она назвала их мусором!
Просто взяла и убрала их из комнаты, пока мы с тобой не видели!
Понимаешь?
Она снова навязывает свои правила!
Уже не просто отгоняет детей от еды полотенцем, теперь лезет в их личное, самое сокровенное!
Алексей поморщился, словно испытывая зубную боль.
Он посмотрел на мать. — Мам, зачем ты?
Игрушки же… — Я навела порядок, Алексей, — перебила его Тамара Викторовна.
Её голос вдруг стал тихим, усталым и глубоко оскорблённым.
Она не кричала.
Слова звучали с ледяной, болезненной гордостью. — Вот твоя благодарность.
Я отдала жизнь, чтобы ты выбился в люди.
Квартиру вам отдала, вложилась в каждый гвоздик.
А теперь я здесь лишняя?
Мне нельзя дышать, чтобы не мешать?
Из-за коробки со старым хламом?
Она смотрела не на Олю, а прямо на сына.
Её взгляд был полон молчаливого, трагического упрёка.
Это был взгляд матери, принесшей себя в жертву и не оценённой.
Алексей застыл.
Он видел коробку с игрушками.
Он видел лицо жены, искажённое гневом и обидой.
Но его взгляд остановился на матери — воплощении обиды, самопожертвования и «справедливого» упрёка.
Вся его жизнь, воспитание кричали в этот момент: мать свята, мать права, мать страдает.
И он сорвался.
Не на мать.
На Олю. — Хватит! — крикнул он так громко, что дети, замершие в дверях гостиной, вздрогнули. — Прекрати унижать мою мать!
Ты слышишь себя?
Из-за каких-то безделушек устроила скандал!
Она же всё для нас делает!
А ты… ты вечно недовольна!
Оля отпрянула, словно получив удар.
Его слова были не просто словами.
Это был нож, перерезавший последнюю, тонкую нить.
Всё, что она пыталась ему объяснить — про унижение детей, тонкий яд контроля, смену понятий — разбилось о каменную стену сыновьего долга и желаемого им спокойствия.
Она посмотрела на него — на чужого, разгневанного мужчину, защищающего не своих детей, а тиранию своей матери.
Взглянула на Тамару Викторовну, в чьих глазах, как ей показалось, мелькнуло холодное, быстрое удовлетворение.
Всё внутри Оли оборвалось и рухнуло.
Исчезли гнев и крик.
Осталась лишь ледяная, полная пустота и осознание одного простого факта.
Она была здесь одна.
Совершенно одна.
Не произнеся больше ни слова, она взяла коробку с игрушками, обошла ошарашенного Алексея и направилась в детскую.
Чтобы вернуть детям их украденный мир.
Хотя бы эти обломки.
Тишина, наступившая после скандала, была густой и тяжёлой, как ватный ком.
Она давила на уши, на лёгкие, на каждый предмет в квартире.
Алексей, потрясённый собственным взрывом и холодным молчанием Оли, рано утром в субботу ушёл, сославшись на срочную работу.
Оля знала — он бежал.
Убегал от разбитого вдребезги мира, который сам же и помог разрушить.
Дети ходили по квартире на цыпочках, говорили шёпотом.
Они боялись.
Боялись громких голосов, хлопанья дверей, этого нового, зыбкого грунта под ногами.
Оля, общаясь с ними, заставляла себя улыбаться, смягчала голос, делала движения плавными.
Она возвращала на полки спасённые игрушки, и каждая вещь ложилась на своё место как обещание: «Я больше не позволю.
Я здесь».
Но одной решимости было недостаточно.
Нужно было оружие.
Не крики, не слёзы — они оказались бесполезны против непоколебимого чувства долга сына и материнской «жертвенности».
Требовались факты.
Понимание.
Нужно было выяснить, с кем именно она имеет дело.
Кто эта женщина, способная ударить полотенцем по детским рукам и с холодным лицом выбросить память о детстве?
В понедельник, отправив детей в сад и школу, Оля села за компьютер.
Не для работы.
Для расследования.
Она действовала методично, с той же холодной сосредоточенностью, с какой Тамара Викторовна сверяла чеки.
Первым делом — люди.
Она набрала в поисковике для общения бывших однокурсников фамилию мужа и нашла несколько человек из его института.
С одним из них, Владимиром, чей отец когда-то трудился вместе с отцом Алексея, она едва была знакома, но помнила, что они поддерживали связь.
Она написала осторожно, под предлогом, что разбирает старые фотографии Алексея и хочет уточнить детали.
Разговор завязался.
После полудюжины небрежных воспоминаний Оля спросила: — Как твой отец, кстати?
Он же с отцом Алексея на заводе работал? — Да, — ответил Владимир. — В одном конструктивном бюро.
Твой свёкор, Николай Сергеевич, был замечательным человеком.
Тихим, умным.
Все его уважали.
Жаль, что так рано ушёл. — Сердечный приступ, да? — написала Оля, стараясь, чтобы слова звучали как констатация, а не допрос. — Ага.
Через полгода после выхода на пенсию.
Хотя, знаешь, странная история.
Мама твоей свекрови, Тамары, мне папа как-то рассказывал… Она была главным бухгалтером там же.
Так вот, Николай Сергеевич, говорят, после выхода на пенсию устроился ещё на одну работу — грузчиком в магазин.
Чтобы подкопить, пенсия была небольшой.
А Тамара Викторовна в это время активно играла в финансовые игры.
В пирамиды эти, которые тогда как грибы появлялись. «МММ» и прочие.
И, что удивительно, ей всегда везло.
Она вовремя выводила деньги, пока другие теряли всё.
Папа говорил, что у неё нюх как у гончей.
И характер соответствующий.
Оля замерла, уставившись в экран.
Портрет начал проясняться из тумана.
Тихий, интеллигентный муж, который изнурял себя работой грузчика.
Жена-бухгалтер с нюхом гончей, играющая в финансовые рулетки.
И сердечный приступ спустя полгода после выхода на заслуженный отдых. — А после его смерти… Тамара Викторовна не испытывала нужды? — с трудом выдавила она вопрос. — Нужды? — Владимир, похоже, удивился. — Нет, что ты.
Она сразу оформила свою квартиру, ту большую трёшку в Каменец-Подольском.
Бабушку твою, свою мать, переселила в хрущёвку, говорят, та вскоре после этого умерла.
А сама жила одна в трёшке, пока не переехала к вам.
Гениальная операция.
Не бухгалтер, а стратег.
Стратег.
В голове у Оли щёлкнуло.
Стратег, который двигает фигуры на шахматной доске.
Муж-грузчик.
Мать в хрущёвке.
Квартира в Каменец-Подольском.
Финансовые пирамиды.
И всегда везение, когда другие теряли.
Она поблагодарила Владимира и откинулась на спинку стула.
В ушах гудело.
Она представила Николая Сергеевича, незнакомого ей человека.
Представила его последние месяцы: усталость, тяжесть, а дома — жена, подсчитывающая виртуальные прибыли, строящая планы по «оптимизации» жилья.
Не поддержка.
Не тихая гавань.
Ещё одно поле для стратегических ходов.
Вечером Оля позвонила своему отцу.
Он был человеком старой закалки, немногословным, но наблюдательным.
Она не стала рассказывать всего, лишь спросила, не помнит ли он что-то о семье Алексея, о его родителях. — Отец у него, Николай, был хорошим человеком, — сказал отец после паузы. — Настоящий инженер, с головой и руками.
Жаль его.
А вот мать… Я с ней однажды сталкивался, на твоей свадьбе.
Женщина с приятным видом, улыбчивая.
Но глаза… Глаза, дочка, у неё считающие.
Как кассира в сберкассе.
Она на всё смотрела и сразу считала цену всему в уме.
И не только денежную.
Людей тоже.
Ты для неё — не ты.
Ты — актив, обязательство, статья расходов или, если повезёт, доходов.
Будь осторожна с ней, Олюша.
Актив.
Обязательство.
Статья расходов.
Оля сидела в полумраке гостиной, глядя на полоску света под дверью комнаты свекрови.
Оттуда доносился ровный, монотонный звук — поскрёбывание ручки по бумаге.
Она вела свои учётные книги.
Подводила итог дня.
И Оля наконец начала осознавать.
Это не просто бытовая вражда.
Это — система.
Философия, созданная в условиях дефицита и тяжёлого времени, когда выживал тот, кто умел считать, припрятывать и вовремя забирать своё.
Тамара Викторовна не злая.
Она — эффективная.
Её мир — это мир баланса, активов и пассивов.
Любовь, привязанность, детские воспоминания — это нерентабельные активы, эмоциональный груз.
Их нужно минимизировать.
Контролировать.
