Ответа не последовало ни на звонок, ни на короткое сообщение. Днём ничего не изменилось. Ближе к вечеру Ольга набрала номер ещё раз, уже почти не веря, что услышит живой голос. Вместо Марины в трубке раздалось сухое автоматическое: абонент временно недоступен. Звучало так, будто речь шла не о пропавшей женщине, а о перегоревшей лампочке.
Наутро события сдвинулись слишком резко — быстрее, чем Ольга была готова принять.
Первым ожил домофон. Голос был мужской, сдержанный, незнакомый.
— Добрый день. Марина у вас?
— Нет.
— Тогда можно Ольгу Сергеевну?
— Я вас слушаю.
На другом конце повисла короткая пауза.
— Надо бы поговорить. По одному вопросу.
Открывать Ольга не стала. Она лишь наклонилась ближе к домофону и спросила:
— Кто вы такой?
— Знакомый Марины.
— Какой именно знакомый?
Интонация мужчины слегка смягчилась, но тепла в ней всё равно не появилось.
— Давайте нормально, по-человечески. Это займёт пару минут.
Ольга нажала сброс и ещё какое-то время стояла в прихожей, прислушиваясь к собственному дыханию. Потом осторожно подошла к глазку. Внизу, возле двери подъезда, действительно находился мужчина. Высокий, в тёмной куртке, с папкой, прижатой к боку. Он не метался, не вертел головой, не пытался кому-то звонить. Просто стоял и ждал.
Спустя минуту он вдруг поднял лицо вверх, будто почувствовал, что за ним наблюдают.
Ольга отшатнулась от двери.
Почти сразу зазвонил мобильный. Номер на экране был ей неизвестен.
— Ольга Сергеевна?
— Да.
— Меня зовут Артём. Я работаю с Мариной. У вас находится одна вещь, которую нам необходимо забрать.
Он произнёс фразу слишком ровно, без малейшей заминки. Ольга сразу поняла: эти слова были заранее подготовлены.
— Какая именно вещь?
— Она должна была передать её мне.
— Должна была? Кому?
— Мне.
Ольга опустилась на табурет возле стены. От кафельного пола холод почти сразу пробрался сквозь тонкую подошву домашних тапок.
— Марина мне ничего такого не говорила.
— Возможно, она просто не успела объяснить.
— Тогда пусть объяснит сама.
В трубке на секунду стало тихо. Затем Артём произнёс:
— Боюсь, сейчас у неё нет такой возможности.
Именно в этот момент Ольга впервые по-настоящему насторожилась. Даже не из-за смысла сказанного, а из-за того, как это прозвучало. Фраза была выверена до миллиметра. Так говорят люди, которые хотят, чтобы собеседник сам дорисовал самое страшное и сам отдал то, за чем к нему пришли.
— Что с ней случилось?
— У неё… возникли сложности.
— Какие сложности?
— Такие вещи лучше не обсуждать по телефону.
— Тогда нам и встречаться не о чем.
Ольга отключила вызов.
Ладони оставались сухими, но пальцы слушались плохо, будто она долго держала их в ледяной воде. Она прошла на кухню, налила чай и почти сразу забыла о чашке. Пар быстро рассеялся, на поверхности появилась тонкая мутноватая плёнка. Ольга смотрела на неё и думала, что за одно утро квартира перестала быть её убежищем. Она вдруг превратилась во что-то вроде камеры хранения, о существовании которой знают чужие люди.
Под вечер заглянула Татьяна Викторовна с четвёртого этажа. Как всегда, вроде бы без причины. В руках она держала миску с горячей картошкой и привычку начинать разговор издалека.
— Я тут лишнего наварила. Возьмёшь?
— Возьму, спасибо.
Соседка вошла, скользнула взглядом по прихожей, задержалась на лице Ольги и, кажется, сразу всё поняла. Но вслух сказала совсем другое:
— Бледная ты какая. Давление шалит?
— Нет.
— Значит, люди.
Татьяна Викторовна относилась к тем женщинам, которые знают подъезд лучше любого участкового. Кто приходил, когда, с чем в руках. Кто здоровается искренне, а кто врёт ещё до того, как откроет рот.
На кухне запах варёной картошки смешался с остывающим чаем. Соседка присела за стол, аккуратно положила рядом связку ключей и тихо спросила:
— Тот высокий опять появлялся?
Ольга подняла глаза.
— Вы его видели?
— Видела. Вчера возле почтовых ящиков крутился. Стоял так, будто не мог вспомнить номер квартиры. Только люди с такими лицами не вспоминают. Они сверяют.
Ольга чуть выпрямилась.
— Вы его знаете?
— Его — нет. А вот Марину знаю.
Сказано это было таким тоном, что Ольга отложила ложку.
— Что вы имеете в виду?
Татьяна Викторовна вздохнула и обхватила чашку обеими ладонями. Пальцы у неё были покрасневшие, припухшие, с глубокими следами от колец, которые она уже давно не носила.
— В самом обычном смысле. Я знала её мать. Ещё в старом доме, до того как они переехали.
— Марина говорила, что почти ни с кем из родных не поддерживает отношения.
— Так оно и есть. Но такие вещи не появляются на пустом месте.
За стеной у соседей негромко бормотал телевизор — кажется, передавали прогноз погоды. Ольга вдруг отчётливо услышала, как скрипнул её табурет, когда она подалась вперёд.
— Татьяна Викторовна, вы можете сказать прямо?
— Могу. У Марины была одна история. Не такая, о которой рассказывают за чаем. Она много лет таскала её с собой, как камень в кармане: вроде не видно, а выбросить невозможно.
— Что за история?
— Даже не совсем её. Чужая. Но к ней прилипла намертво.
Соседка умолкла, будто взвешивала, имеет ли право продолжать. Потом всё-таки заговорила снова:
— Давно это было. Её мать ещё жива была. В их семье на какое-то время появился мальчик. Неофициально. Просто оставили пожить, присмотреть, как тогда говорили. Кто-то из родни попросил. Никаких бумаг, конечно, не оформляли. Тогда многое держалось на слове, на совести и на стыде.
— А потом?
— Потом мальчика забрали. Только не те, кто его привёл. Куда увезли, почему, через кого — там всё было мутно. Марина тогда подростком была. Но имя запомнила. И одну вещь тоже. С тех пор, мне кажется, она всё ждала, что прошлое однажды придёт за ней само.
Ольга медленно выпрямилась.
— Какое имя?
Татьяна Викторовна невольно посмотрела на дверь, хотя в квартире, кроме них, никого не было.
— Илья. Или полное — Илья, тут уж не ошибёшься.
И в ту же секунду шкатулка, спрятанная в спальне, будто снова стала тяжелее, хотя стояла в тумбе и никто к ней не прикасался.
— А тот мужчина здесь при чём?
Соседка только пожала плечами.
— Откуда мне знать. Но когда люди начинают рыться в старых вещах, они обычно боятся не дерева и не железа. Они боятся того, что лежит внутри.
Ночью Ольга всё-таки достала шкатулку.
Открывать её она не стала. Просто поставила на кухонный стол и долго рассматривала. Крышка была тёмной, с потускневшим узором по краю. Нижний правый угол когда-то скололи, потом неуклюже закрасили чем-то похожим по цвету. На дне виднелись царапины — словно шкатулку часто двигали по шершавой поверхности.
Ключа у неё не было.
Ольга перевернула шкатулку и едва заметно встряхнула. Внутри что-то глухо сместилось. Звук был не металлический и не похожий на перекатывание украшений. Скорее так могла шевельнуться пачка плотных бумаг или сложенный кусок ткани.
Открывать нельзя. Она обещала.
Но обещание, данное в полумраке и чужой панике, теперь начало расползаться по краям. Потому что Марины не было. А вместо неё появлялись люди, которые знали слишком много и объясняли слишком мало.
Утром Артём позвонил снова.
— Нам необходимо встретиться.
— Нам с вами ничего не необходимо.
— Вы только усложняете ситуацию.
— Это не моя вещь.
— Именно. Не ваша. Поэтому тем более не стоит держать её у себя.
В его голосе по-прежнему не было грубости. Только ровное давление, от которого хотелось закрыть окно, даже если сквозняк был ни при чём.
— Где Марина?
— Я уже сказал: у неё трудности.
— А я уже спросила — какие.
— Ольга Сергеевна, не вынуждайте меня говорить без обиняков.