Дверь захлопнулась перед её лицом с сухим и безразличным щелчком.
Для Нины Сергеевны этот звук оказался намного громче выстрела.
Она осталась на лестничной площадке, уставившись на гладкую и безжизненную поверхность, отделившую её от привычного мира, где она была центром вселенной своего сына.
Холодная и острая ярость пронзила её.
Это было не просто оскорбление.
Это была диверсия, подрыв основ, попытка государственного переворота в рамках одной отдельно взятой семьи.
Её руки, сжимавшие ридикюль так сильно, что побелели костяшки пальцев, слегка дрожали.
Но это не была дрожь слабости.
Это была вибрация натянутой до предела струны, готовой в любой момент лопнуть и полоснуть по всему, что окажется рядом.
Она не стала стучать или кричать.
Так она признала бы поражение.
Вместо этого медленно, почти не дыша, она достала из сумочки телефон.
Пальцы, обычно ловко раскладывающие пасьянс на планшете, теперь двигались с хищной точностью.
Она нашла в контактах заветное имя «Дима» и нажала на вызов, мысленно повторяя первые слова.
Она не спустилась вниз, нет.
Она осталась стоять на площадке, чтобы в её голосе, если понадобится, прозвучали нотки холода и эхо пустого подъезда — декорации для её маленького спектакля.
Игорь сидел на рабочем совещании, когда телефон завибрировал в кармане пиджака. «Мама».
Он нахмурился и сбросил вызов.
Через десять секунд телефон зазвонил снова.
И снова.
Он извинился, вышел в коридор и ответил, ожидая услышать очередную жалобу на аптеку или шумных соседей. — Да, мам, я на совещании, что-то срочное?
Вместо привычного бодрого голоса он услышал тихий, сдавленный всхлип.
Этот звук был для него персональным кодом красной тревоги с самого детства. — Дима… сынок… — Мам, что случилось?
Где ты? — его тон мгновенно изменился.
Вся деловая шелуха слетела, обнажив инстинкт защитника. — Я… я была у вас… — голос Нины Сергеевны дрожал и прерывался, словно ей не хватало воздуха. — Я просто зашла… чаю попить… Тамару проведать… Она сделала паузу, позволяя сыну вообразить эту идиллическую сцену. — И что?
Что произошло?
Тамара дома? — Дома… — новый, более отчаянный всхлип. — Дима, я не знаю, что я ей сделала… Я ведь просто… просто обмолвилась, что подруги в Одессу едут… Что мне так хочется, хоть разочек… на старости лет… порадоваться… Я ни о чём не просила, сынок, ты же знаешь, я никогда… Искусная ложь, отточенная годами.
Игорь уже напрягся, челюсти сжались.
Он представил свою маленькую, стареющую мать, которая делится своей скромной мечтой. — И что она? — процедил он сквозь зубы. — Она… она рассмеялась мне в лицо, Дима… Сказала, что если мне нужны деньги, то надо идти работать, а не вымогать их… Сказала, что… — тут Нина Сергеевна сделала гениальный ход, опустив голос до трагического шёпота, — что я ей никто… и что если ты такой внушаемый, то ты ей и не нужен… А потом… потом она просто открыла дверь… и выставила меня.
Как собаку, Дима… Я сейчас стою в подъезде… одна… Картина, нарисованная ею, была ужасающе живой.
В голове Игоря мгновенно сложился пазл: его усталая, несчастная мать, униженная до предела, и его жена — бездушный, жестокий монстр.
Все сомнения, которые могли возникнуть, стерлись многолетней привычкой верить каждому её слову.
Его мир был устроен просто: мама — святое.
А тот, кто обижает святое, — враг. — Мам, успокойся.
Слышишь?
Сейчас же иди домой.
Я еду, — отрезал он.
Он бросил трубку, не дожидаясь ответа.
Вернулся в переговорную, схватил со стола ноутбук и ключи от машины. «Срочные семейные обстоятельства», — бросил он начальнику и, не оглядываясь, вышел.
В его голове крутилось только одно, раскалённое докрасна.
Удар в висок.
Оскорбление.
Его мать.
Его мать выставили за дверь.
Он вёл машину, не замечая ни светофоров, ни других участников движения.
Праведный гнев наполнил его до краёв, не оставляя места ни для вопросов, ни для сомнений.
Он ехал не обсуждать.
Он ехал вершить правосудие.
Правосудие, как он его понимал, должно было состояться немедленно.
Дверь в квартиру не отозвалась — её сорвали с косяка силой поворота ключа.
Игорь ворвался в прихожую, даже не снимая пальто.
Его лицо было мрачным, почти незнакомым, искажённым гримасой праведного гнева.
Ольга сидела в кресле в гостиной, с книгой на коленях, которую, впрочем, не читала.
Она ждала.
Она подняла на него взгляд, и в её глазах не было ни страха, ни удивления.
Только усталая констатация неизбежного.
— Ты что себе позволяешь? — начал он с порога, голос его был низким и сдержанным, что делало его ещё более угрожающим.
Он не кричал.
Он обвинял.
Ольга молчала, просто смотря на него.
Она видела перед собой не мужа, а солдата, отправленного в бой.
