Я достала небольшой диктофон, который недавно приобрела в отделе шпионских гаджетов. — Денис говорил, что в таких семейных конфликтах главное – фиксировать угрозы и давление.
Это может пригодиться.
Сергей смотрел на устройство с таким отвращением, будто это была змея. — Следить за собственной семьёй… — Они перестали быть семьёй, когда подали на тебя в суд, — жёстко напомнила я. — Теперь они сторона обвинения.
Иди и собирай доказательства.
В субботу в шесть часов мы стояли у дверей просторной квартиры его бабушки.
За дверью доносился гул голосов.
Сергей был бледен, но гордо поднял подбородок.
Я положила руку ему на плечо. — Помни, что можешь уйти в любой момент.
Я буду рядом.
Он кивнул, глубоко вдохнул и нажал звонок.
Нас встретила тётя Нина с заплаканными глазами и мрачным выражением.
В гостиной за большим столом, уставленным салатами и пирогами, сидели около десяти человек: бабушка, дядя Коля с женой, двоюродные и, конечно, Тамара Михайловна с Владимиром в центре, словно коронованные особы.
Разговор резко прекратился, когда мы вошли.
На нас устремились десятки глаз – сочувствующих, осуждающих, любопытных. — Сергенька, родной, заходи, садись, — первой нарушила тишину бабушка, мать его мамы.
Её голос дрожал. — Как же ты измучился, бедный.
Сергей молча кивнул и занял свободный стул у края стола.
Я устроилась за ним, у стены, чтобы наблюдать. — Ну что ж, — начала Тамара Михайловна, отставив чашку.
В её тоне звучала сталь, хоть голос и был ровным. — Наконец собрались все близкие.
Чтобы обсудить, как нам справиться с общим горем.
С Сергеем.
Она посмотрела прямо на сына.
В её взгляде не осталось ни капли тепла. — Сынок, ты должен понять, что мы все здесь из-за тебя.
Из-за любви к тебе.
Твоё поведение, твои поступки… они довели мать до сердечного приступа.
Я лежала в больнице, пока ты… — она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание собравшихся.
За столом зашептались, кивая. — Я не знал о больнице, — тихо сказал Сергей. — А откуда? — вмешался Владимир, развалившись на стуле. — Ты был занят.
Своими проблемами.
А мать за тебя душу рвёт.
И мы все здесь рвём.
Потому что семья. — Верно, Володька, — поддержала тётя Нина, всхлипывая в платок. — Семья должна держаться вместе в беде.
А не… не сбегать к первым встречным.
Все взгляды мгновенно переключились на меня.
Я не дрогнула, просто скрестила руки на груди. — Елена не первая встречная, — произнёс Сергей, и его голос окреп. — Она вложила в мой залог всё, что у неё было.
Когда родная семья предлагала мне вместо свободы психушку.
В комнате повисла ошеломлённая тишина. — Как ты можешь так говорить! — вскричала Тамара Михайловна, и её сдержанность треснула. — Мы предлагали лечение!
Помощь!
А она… она настраивает тебя против нас!
Она хочет только денег, ты не видишь? — Каких денег, мама? — Сергей наклонился вперёд. — У меня долг перед ней, равный стоимости её квартиры.
Какие ещё деньги? — Она втирается в доверие, а потом заберёт и твою! — горячо вмешалась какая-то двоюродная тётя. — Мы же видим, Серёжа!
Она тебя зомбирует!
Голоса за столом стали громче, наслаиваясь друг на друга: — Одумайся, племянник!
Родная кровь не обманет! — Мать сердце рвёт! — Владимир о тебе заботится, он всё берёт на себя! — А эта… эта Елена бросила тебя, когда вам было тяжело!
А мы – семья!
Мы всегда рядом!
Это была какофония давления.
Они не спорили, а накрывали его волной – вины, долга, ложной заботы.
Я видела, как Сергей сжимается под этим натиском, как его недавняя уверенность трещит по швам.
Его пальцы крепко сцепились на коленях.
И тут в разговор вмешалась бабушка.
Она медленно поднялась, опираясь на стол, и её старый, пронзительный взгляд упал на внука. — Серёжа.
Бабушка с тобой говорит.
Ты уважаешь меня? — Конечно, бабушка, — он вынужден был ответить. — Тогда скажи честно.
Глаза в глаза.
Ты считаешь свою мать – мою дочь – способной на то, чтобы тебя… обокрасть?
Чтобы злоупотребить твоим… состоянием? — Она произнесла это слово с оттенком брезгливости.
Это был гениальный ход.
Ставить вопрос не о его праве, а о её честности.
Загонять в ловушку сыновьего долга.
Сергей открыл рот, но не смог вымолвить ни слова.
Напряжение достигло пика.
Я уже собиралась вмешаться, но он сделал неожиданный шаг.
Медленно встал.
Невыспавшийся, в потрёпанном свитере, среди этого хора благополучных, сытых лиц, он вдруг вытянулся во весь рост.
И тишина опустилась мгновенно, потому что в его позе, в лице было что-то новое и опасное.
Он осмотрел всех взглядом, медленным, и этот взгляд заставил некоторых отвести глаза.
Затем повернулся к матери. — Мама, — сказал он тихо, но так чётко, что каждое слово было слышно. — Ответь на один вопрос.
Только честно, глаза в глаза.
Он сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе. — Ты хочешь, чтобы я жил?
Или чтобы у меня была квартира?
Выбери один ответ.
Вопрос, простой и страшный, прозвучал как выстрел.
Тамара Михайловна замерла.
Вся её поза, всё её театральное поведение сразу исчезли.
На её идеальном лице отразилась настоящая, неприкрытая эмоция.
Это была не любовь и не скорбь.
Это была ярость.
Ярость от того, что её загнали в угол, что сын осмелился задать такой вопрос при всех.
Она не ответила.
Не смогла.
Сжала губы, побледнели, глаза сузились до щёлочек. — Вот видите, — Сергей обратился уже не к ней, а ко всем присутствующим.
Его голос дрожал, но не от страха. — Вот и весь разговор.
Я ухожу.
Он развернулся и направился к выходу.
Я последовала за ним.
Никто не попытался его остановить.
За нашей спиной на мгновение воцарилась гробовая тишина, а потом её нарушил приглушённый, злой шёпот Владимира, обращённый к матери, и внезапный громкий, надрывный плач Тамары Михайловны.
Но это уже не были слёзы отчаяния.
Это были слёзы бессильной ярости.
Они проиграли этот раунд.
Их самое сильное оружие – вина – не сработало.
Сергей прорвался сквозь неё и увидел истинное лицо своей семьи.
И это лицо было уродливо.
Зал суда по гражданским делам отличался от уголовного.
Он был светлее, меньше, но атмосфера в нём была ничуть не легче.
Здесь решался не вопрос наказания, а вопрос человечности.
Сегодня судья должна была определить: является ли Сергей Викторович Иванов человеком, способным отвечать за свои поступки, или беспомощным, нуждающимся в опеке.
Мы заняли места.
Сергей сидел рядом со мной, его лицо напряжённо, но спокойно.
Он был в тёмном простом костюме, в котором сквозила прежняя уверенность.
Напротив, за столом истцов, сидели Тамара Михайловна с адвокатом — видимо, специалистом по «семейным» делам.
Владимир расположился позади, его взгляд был тёмным и сосредоточенным.
Они не обращали внимания на нас.
Началось слушание.
Адвокат истца зачитал иск, делая упор на «расточительство» и «психическую неустойчивость», подкреплённую фактом уголовного преследования.
Он предоставил суду характеристики от малознакомых соседей, подчёркивая, что «гражданин Иванов вел себя замкнуто, необщительно, что может указывать на психическое расстройство».
Была зачитана выписка из материалов уголовного дела, как главный аргумент «неадекватности».
Затем выступил наш адвокат, Денис.
Он работал методично и хладнокровно.
Представил реальные характеристики — с последнего места работы Сергея, от его бывшего научного руководителя института, от друзей, с которыми поддерживал отношения годами.
Каждый документ рисовал образ нормального, ответственного, хоть и попавшего в трудную ситуацию человека. — Уважаемый суд, — сказал Денис, — сторона истца пытается представить бизнес-неудачу как признак психического заболевания.
Но тогда половина предпринимателей Украины должна быть признана недееспособной.
Гражданин Иванов совершил ошибку, за которую несёт ответственность в рамках уголовного дела.
Это не повод для лишения его основных прав.
Затем он перешёл к главному. — Также просим суд приобщить к делу заключение судебно-психиатрической экспертизы, проведённой по назначению суда в государственном учреждении.
Эксперт, пожилая женщина в очках, зачла своё заключение.
Сухим, профессиональным языком она сообщила, что у гражданина Иванова С.В. не выявлено хронических психических заболеваний, нарушений мышления или восприятия.
Он ориентируется во времени и пространстве, полностью осознаёт значение своих действий.
Заключение: вменяем, дееспособен.
Я заметила, как Тамара Михайловна чуть сжала губы.
Денис сделал последний, решающий ход. — Кроме того, уважаемый суд, прошу приобщить материалы проверки, проведённой полицией по заявлению моего доверителя.
Речь идёт о противоправных действиях истицы и её родственников, которые пытались незаконно ограничить свободу гражданина Иванова сразу после его освобождения, оказывали психологическое давление и угрожали ему.
Это ключевой момент.
Истица, выдающая себя за «заботливую мать», на деле проявляет поведение, направленное на подавление воли сына ради завладения его имуществом.
Судья, женщина с умным, усталым лицом, приняла папку с материалами из полиции.
Она бегло их просмотрела, и бровь её слегка приподнялась.
Для судьи по опекунским делам такое поведение истицы стало чёрной меткой.
Слово дали Тамаре Михайловне.
Она говорила о любви, страхе за сына, его «странностях».
Но теперь её слова звучали фальшиво и неубедительно на фоне экспертизы и полицейского протокола.
Её адвокат пытался атаковать, говоря о «влиянии» на Сергея со стороны третьих лиц (то есть меня), но это была уже лишь защитная игра.
Судья удалилась в совещательную комнату.
Ожидание длилось недолго, но каждая минута казалась вечностью.
Сергей молча смотрел перед собой, я чувствовала, как напряжены все мышцы его плеча рядом со мной. — Встать, суд идёт!
Мы поднялись.
Судья развернула лист с решением и начала читать монотонным, не терпящим возражений голосом.
Она пересказала иск, позиции сторон… И наконец добралась до сути. — Изучив все доказательства, выслушав стороны и заключение эксперта, суд приходит к следующему выводу.
Доводы истицы о наличии у её сына психического расстройства, лишающего способности понимать свои действия, суд не подтверждает.
Заключение судебно-психиатрической экспертизы опровергает эти утверждения.
Обстоятельства уголовного дела сами по себе не доказывают недееспособность.
Доводы ответчика о корыстных мотивах истицы, подтверждённые материалами полиции, суд учитывает.
Она сделала паузу и посмотрела прямо на Тамару Михайловну. — Руководствуясь статьями 29 Гражданского кодекса Украины, 281 Гражданского процессуального кодекса Украины, суд Скадовского суда РЕШИЛ: в удовлетворении исковых требований Тамары Михайловны Ивановой о признании сына, Иванова Сергея Викторовича, недееспособным — ОТКАЗАТЬ.
Сергей резко выдохнул, будто получил удар в грудь.
Его рука непроизвольно нашла мою, и я крепко сжала её.
Это была победа.
Полная, безоговорочная.
Он остался человеком в глазах закона.
После формальностей, когда судья покинула зал, мы вышли в коридор.
Сергей остановился, прислонился к стене и закрыл глаза.
Цвет лица вернулся.
Из зала вышли они.
Тамара Михайловна шла, не глядя по сторонам, её лицо было каменной маской поражения.
Владимир следовал за ней, сгорбившись, его наглость и уверенность исчезли.
Они проходили мимо, направляясь к выходу.
И тогда я шагнула вперёд.
Не ради триумфа.
Для точки.
Для завершения этой истории. — Тамара Михайловна.
Она остановилась, медленно обернулась.
Её глаза, те самые, что смотрели на сына с ненавистью на семейном совете, теперь были пустыми и усталыми.
Я встретила её взгляд и произнесла слова, которые вынашивала все эти недели.
Не громко, но так, чтобы каждое слово упало, словно тяжёлая монета. — Ваш сын свободен.
Окончательно.
Юридически.
Можете забрать его.
Если, конечно, он сам захочет к вам пойти.
Я выдержала короткую паузу, давая ей, давая всем нам осознать смысл сказанного. — Но я сомневаюсь.
Потому что вы хотели сделать его инвалидом.
А я — человеком.
Тамара Михайловна побледнела ещё сильнее.
Казалось, она пыталась что-то сказать, найти колкий ответ, но слова застряли в горле.
Она резко отвернулась и, не оборачиваясь, направилась к выходу.
Владимир бросил нам последний взгляд, полный злобы, но уже бессильной, и последовал за матерью.
Я развернулась.
Сергей смотрел на меня.
В его глазах не было слёз и бурной радости.
Там было глубокое, бездонное облегчение и тихая, незнакомая ему грусть.
Грусть по тому, что потеряно навсегда.
Он подошёл ко мне. — Пойдём? — спросил просто. — Пойдём, — ответила я.
Мы покинули здание суда вместе.
На улице светило солнце.
Он был свободен.
От камеры, от клейма сумасшедшего, от собственной семьи.
А что будет между нами дальше — это была уже другая история, которая ещё не началась.
Или, может быть, только что началась по-настоящему.
С чистого, пустого, свободного листа.
