Эти слова, произнесённые с такой ласковой заботой, могли перечеркнуть всё.
Денис нервно ходил туда-сюда по короткому коридору, неуверенно поправляя галстук.
Владимир, прислонившись к стене напротив, беззвучно насвистывал что-то, а его самодовольство оказывалось более оскорбительным, чем любые слова.
Наконец, нас пригласили обратно в зал.
Мы вошли.
Судья уже заняла своё место, и её лицо оставалось бесстрастным.
Сергей поднял на меня взгляд — в нём застыл безмолвный вопрос.
Я попыталась улыбнуться, но губы отказались подчиняться. — Встать, суд идёт! — прозвучало из уст судьи.
Мы поднялись.
Моё сердце колотилось так сильно, что казалось, будто его бьющийся ритм слышен по всей комнате. — Решением суда, — начала судья монотонным голосом, — в отношении подсудимого Иванова Сергея Викторовича избрана мера пресечения в виде залога, сумма которого предложена стороной защиты.
Внесение залога подтверждено соответствующими документами.
Подсудимый подлежит немедленному освобождению из-под стражи в зале суда после оформления всех необходимых бумаг.
Сначала я не сразу осознала, что произошло.
Слова доходили до сознания с опозданием, как эхо.
Потом я заметила, как плечи Сергея дернулись, и он судорожно, словно ребёнок, провёл ладонью по глазам.
Денис сжал мой локоть. — Всё получилось, — прошептал он с облегчением. — Первый раунд мы выиграли.
Сзади послышался резкий, подавленный звук — похоже, Тамару Михайловну что-то душило.
Я обернулась.
На её безупречном лице смешались ярость и шок.
Её план «А» провалился.
Владимир перестал насвистывать, улыбка исчезла, а лицо стало напряжённым и злым.
Они обменялись короткими взглядами — не сломленными, а решительными.
План «Б» должен был вступить в действие немедленно.
Началась волокита с документами.
Мы ждали в коридоре.
Сергей вышел к нам, уже без охраны, в той же серой робе, но с пачкой бумаг в руках.
Он выглядел растерянным, словно ребёнок, которого выпустили из тёмной комнаты на яркий свет. — Елен, — произнёс моё имя, и в нём звучала такая благодарность, что комок подкатывал к горлу.
Я лишь кивнула, не в силах произнести ни слова.
В этот момент к нам подошли они. — Сыночек, — голос Тамары Михайловны дрожал, но теперь в нём звучала не слезы, а сталь. — Наконец-то.
Я так волновалась.
Всё готово, машина ждёт.
Поедем в клинику, тебе нужно отдохнуть, прийти в себя. — Какая клиника? — тихо спросил Сергей, отступая на шаг назад. — Та, о которой мы говорили, — вмешался Владимир, крепко беря брата под локоть властным, цепким движением. — Ты же не думаешь, что после такого стресса можно просто так по улицам гулять?
Там тебе помогут.
Быстро, без проблем.
Я встала между ними. — Он никуда с вами не поедет.
Ему нужно домой.
Отдохнуть по-настоящему, а не в вашей «частной лечебнице». — Елен, не лезь не в своё дело, — прошипел Владимир, и его лицо исказилось. — Ты своё уже сделала — деньги внесла.
Теперь же мы, родственники, позаботимся о его здоровье.
Правда, мам?
Тамара Михайловна кивнула, не отрывая взгляда от сына. — Сергенька, ты же видишь, в каком состоянии твоя бывшая.
Истеричка.
Она тебе только навредит.
Ты же доверяешь маме?
Мы всё для тебя приготовили.
Сергей смотрел то на мать, то на меня.
В его глазах плескалась паника.
Две недели давления, страха, неопределённости — всё это сломило его волю.
Он был на грани, готовый подчиниться лишь потому, что это требовало меньше сил. — Может, правда, мама… мне нужно полечиться… — пробормотал он неуверенно.
Это было хуже всего, что я могла представить.
Денис, всё это время молча наблюдавший, сделал шаг вперёд. — Господа, ваш родственник — совершеннолетний дееспособный гражданин.
Он только что вышел на свободу.
Он имеет право решать, куда идти.
Любые попытки заставить его против воли могут расцениваться как похищение человека.
Статья 126 УК Украины, к слову.
Владимир на мгновение смутился, но его мать осталась непоколебимой. — Это вы — адвокат?
Вы вообще понимаете, что говорите?
Мы предлагаем ему медицинскую помощь! — её голос стал громче, привлекая внимание судебных приставов в конце коридора. — Сынок, посмотри на неё!
Она тебя доведёт!
И она указала на меня пальцем с безупречным маникюром.
Я больше не могла сдерживаться.
Я видела, как Сергей буквально тает на глазах, как его воля растворяется под этим ядовитым натиском. — Не трогай его! — мой голос прозвучал резко и громко, эхом разнесшись по стенам.
Я оттолкнула руку Владимира, вцепившуюся в рукав Сергея. — Ты собираешься выкачивать из него только кровь, а не заниматься здоровьем!
Он едет со мной.
Потому что я хочу, чтобы он оставался человеком, а не пациентом с толстой папкой и переписанной на тебя квартирой!
В наступившей тишине мои слова повисли в воздухе, грубые и безапелляционные.
Тамара Михайловна побледнела.
Владимир сжал кулаки. — Знаешь что, — прошипел он, наклоняясь ко мне так близко, что я уловила запах его дорогого одеколона. — Ты сейчас всё испортила.
Но это лишь начало.
Ты понимаешь?
Я понимала.
Это не была победа.
Это было затишье.
Я посмотрела на Сергея.
Он выпрямился.
Возможно, моя вспышка, моя готовность сражаться за него до конца, что-то в нём пробудила. — Я поеду с Еленой, — тихо, но твёрдо сказал он. — Мне нужно… просто поспать.
В нормальной кровати.
Не дожидаясь ответа, я взяла его за холодную, дрожащую руку и повела к выходу.
Мы прошли мимо них, ощущая на спинах взгляды, наполненные такой ненавистью, что казалось, будто они прожигают одежду.
Мы вышли на холодные, влажные ступени суда.
Свобода пахла выхлопными газами и сыростью асфальта.
Сергей глубоко, судорожно вдохнул. — Спасибо, — прошептал он. — Ты спасла меня.
Снова. — Я ещё не закончила, — ответила я, наблюдая вдали, у чёрного внедорожника, фигуры двух человек.
Они не уходили.
Они следили. — Они не отступят.
Им нужна твоя квартира, Серг.
И они попробуют снова.
Теперь — через настоящий суд.
Он молча кивнул, и в его глазах наконец мелькнула знакомая искра — не страх, а усталая решимость.
Первый бой за его свободу был выигран.
Но война за его жизнь и право распоряжаться ею самостоятельно только начиналась.
Следующее сражение предстояло не в уголовном, а в гражданском суде.
Первые два дня Сергей спал без задних ног, вставая лишь, чтобы поесть и принять душ.
Я наблюдала, как жизнь медленно возвращается в его глаза, но вместе с ней приходило осознание всего кошмара.
Он почти молчал, сидел у окна и курил одну сигарету за другой, хотя много лет тому назад бросил.
Моя небольшая квартира стала для него и убежищем, и новой клеткой, стены которой состояли из тревог и нерешённых вопросов.
На третий день, вернувшись с работы, я застала его за столом.
Перед ним лежал официальный документ с гербовой печатью. — Что это? — спросила я, снимая пальто. — Пришло по почте.
Из Скадовского суда, — он провёл рукой по лицу, и я заметила, как дрожали его пальцы. — Иск.
О признании меня недееспособным.
Я молча взяла лист.
Всё было составлено грамотно, цинично и в полном соответствии с Гражданским процессуальным кодексом.
Истец — Тамара Михайловна Иванова.
Основания: «Расточительство имущества (инвестиции в заведомо убыточный бизнес-проект), повлекшее значительные финансовые потери и уголовное преследование». «Психическая неустойчивость, выражающаяся в неадекватной оценке реальности и собственных возможностей, что подтверждается материалами уголовного дела». «Неспособность контролировать свои действия и осознавать их последствия, что создаёт угрозу для самого гражданина и его имущества».
В конце — стандартная формулировка: «На основании изложенного и руководствуясь статьями 29 Гражданского кодекса Украины и 281 ГПК Украины, прошу суд признать моего сына, Иванова Сергея Викторовича, недееспособным».
Я отложила бумагу на стол.
Теперь это уже не угроза, а реальный документ с номером и датой слушания.
Через месяц. — Она не теряла времени, — тихо произнёс Сергей. — Пока я был в Одессе, она собирала «доказательства».
Характеристики от каких-то соседей, которых я никогда не видел.
Выписки из дела… Это же бред.
Я совершил ошибку в бизнесе, а не сошёл с ума! — Для суда, рассматривающего гражданские дела, уголовное преследование — серьёзный аргумент, — ответила я, стараясь сохранять холодный рассудок. — Они пытаются доказать, что твои решения были не просто ошибками, а проявлением психической нестабильности.
И что ты можешь натворить ещё.
Он сжал кулаки, и в его глазах вспыхнул огонь — впервые за долгое время не от страха, а от гнева. — Что будем делать? — Бороться, — сказала я. — Ты же не хочешь, чтобы опекуном стала твоя мать?
Чтобы она продала твою квартиру и спокойно положила деньги в карман, а тебя отправила в интернат?
Он решительно покачал головой.
Я позвонила Денису.
Он уже был в курсе — ему тоже, как представителю, прислали копию иска. — Это предсказуемо, — сказал он спокойно. — Но не фатально.
Суды крайне неохотно лишают дееспособности людей, не состоящих на учёте в психоневрологическом диспансере и не проявляющих явных признаков безумия.
Но расслабляться нам нельзя.
Нужно собирать собственные доказательства.
И не просто защищаться, а переходить в контратаку. — Контратаковать?
Как? — спросила я. — Подавать встречный иск.
О защите чести и достоинства.
О возмещении морального вреда.
Не на большую сумму, а символическую.
Но сам факт подачи покажет суду, что между вами не просто семейные разногласия, а настоящая война, где одна сторона стремится уничтожить личность другой ради имущества.
Это изменит восприятие дела.
Я перевела дух.
Юридическая борьба на два фронта.
Уголовное дело ещё не закрыто, а гражданское уже началось.
Но отступать было нельзя. — Хорошо.
Что для этого нужно? — Во-первых, получить официальное заключение психиатра.
Не из их «частной клиники», а от государственного эксперта, назначенного судом.
Я подам ходатайство о назначении судебно-психиатрической экспертизы.
Но не в рамках уголовного дела, как хотела мама, а по гражданскому.
Чтобы они не смогли контролировать процесс.
Во-вторых, собрать все положительные характеристики с предыдущих мест работы, от друзей, коллег.
В-третьих, — он сделал паузу, — тебе, Елена, надо написать подробное заявление в полицию. — В полицию?
За что? — О давлении.
О попытке похищения.
Помнишь, как они пытались силой увезти его из здания суда?
Есть свидетели.
Приставы.
Это можно оформить как попытку незаконного лишения свободы.
Это серьёзный удар по их репутации в глазах судьи по опеке.
Судьи по таким делам не любят, когда истцы ведут себя как бандиты.
План был жёстким и рискованным.
Но это был план наступления, а не обороны.
Это придавало силы.
Вечером мы с Сергеем сели за стол.
Я составила список: друзья, бывшие партнёры, сослуживцы.
Он звонил, объяснял сбивчиво, унизительно просил помочь.
Некоторые отказывались, боялись связываться.
Но некоторые соглашались.
По крупицам мы собирали образ человека, который имел право на ошибку, но не был сумасшедшим.
Когда Сергей ушёл курить на балкон, я открыла ноутбук и начала писать заявление в полицию.
Каждое слово давалось тяжело.
Я описывала сцену у здания суда: властный захват руки Владимиром, психологическое давление Тамары Михайловны, их попытку усадить Сергея в машину против его воли.
Я упоминала их прямую угрозу мне: «Ты сейчас всё испортила.
Но это не конец».
Я просила провести проверку и привлечь их к ответственности по статье 119 УК Украины — угроза убийством или причинением тяжкого вреда здоровью.
Это была тяжёлая артиллерия.
Закончив, я вышла на балкон.
Сергей стоял, прислонившись к перилам, и смотрел в ночную тьму. — Серг, — тихо сказала я. — Всё будет грязно.
Очень грязно.
Полиция, встречные иски… Твоя мать может получить реальный срок за угрозы.
Он долго молчал.
Потом бросил окурок, и искры рассыпались в темноте, словно маленькие звёзды. — Она перестала быть моей матерью, когда решила сделать из меня овоща, — произнёс он с холодной, незнакомой мне твёрдостью. — Она выбрала сторону.
Теперь выбираю и я.
Делай, что должно.
Я подпишу любое твоё заявление.
В его голосе не было жалости.
Там горела та же холодная ярость, что и во мне.
Война была объявлена официально, и мы приняли вызов.
Теперь предстояло доказать, что право быть человеком сильнее права собственности, даже если это собственность матери на сына.
Приглашение, или скорее приказ, пришло от тёти Нины, сестры Тамары Михайловны.
Вежливое, но не предусматривающее возражений сообщение: «Семья собирается в субботу у мамы.
Очень важно обсудить сложившуюся ситуацию с Сергенькой.
Приходите обязательно, он ведь наш кровный.
Ждём в 18:00».
Сергей сжал телефон в руке, когда я зачитал ему сообщение. — Я не пойду.
Это ловушка.
Они будут давить, выворачивать душу наизнанку. — Нужно пойти, — неожиданно для себя сказала я. — Если не придёшь, они скажут, что ты скрываешься, что ты не в себе и боишься семьи.
Это станет ещё одним «аргументом» в суде.
Нужно встретиться с ними лицом к лицу.
Показать, что ты не сломлен.
И… записать всё.
