Нужно было как минимум втрое больше.
Я кивнула.
У меня уже был готов план. — У меня есть ещё один вариант.
Квартира бабушки.
Она оформлена на меня.
Я могу использовать её как залог.
Денис внимательно посмотрел на меня, почти с жалостью. — Елена, ты осознаёшь, на что идёшь?
Ты ставишь на кон всё.
Свои последние средства.
А они… — он жестом указал в сторону, словно Тамара Михайловна с Владимиром уже сидели там, — рискуют только частью капитала.
У них есть страховой запас — его имущество.
Если залог не сработает — они переключатся на план «Б» с психушкой и опекунством.
Им есть что потерять, но не всё.
Его слова попадали точно в цель.
Но вместо того чтобы сломаться, они разожгли во мне упрямый, пылающий огонь. — Денис, ты ставишь вопрос неправильно.
Я рискую деньгами.
Квартирой.
Вещами.
А они рискуют своим сыном и братом.
Своей кровью.
Своей совестью, если она у них есть.
Так кто из нас ему ближе?
Кто из нас желает ему свободы, а не его имущества?
Адвокат замер, глядя на меня.
Потом медленно улыбнулся.
В этой улыбке сквозило уважение. — Отказываюсь от своих слов.
Ты поставила вопрос по-настоящему.
Хорошо.
Займёмся деньгами.
Я помогу быстро оформить залог через проверенный банк.
Это даст нам необходимую сумму.
Но это лишь часть дела.
Во-вторых — нам срочно нужно встретиться с Сергеем.
Чтобы он ясно осознал ситуацию и не подписал ничего под давлением матери.
Встречу в Одессе я назначу на послезавтра.
Ты готова? — Готова, — ответила я без сомнений.
Два дня пролетели в бесконечных хлопотах.
Оформление залога, унизительные разговоры с банковскими служащими, бесконечные очереди.
Каждое действие напоминало, какую пропасть я готова пересечь.
Завершающим шагом стала продажа ноутбука и дорогой камеры, отложенной «на чёрный день».
Теперь в моей жизни не осталось ничего «на чёрный день».
Он уже наступил.
Встреча в Одессе проходила в длинном зале, разделённом толстым стеклом на две части.
Я увидела Сергея и едва сдержала вздох.
За две недели он заметно осунулся, побледнел.
Глаза, всегда яркие и насмешливые, были тусклыми и наполнены страхом.
Он сел напротив, взял трубку. — Елена, — его голос в динамике звучал хрипло. — Сергей.
Слушай внимательно.
Времени мало.
Я быстро, чётко, без прикрас изложила суть визита его родных ко мне.
Про отказ от имущества.
Про частную клинику.
Про их замысел с опекой.
Видела, как его лицо исказилось от ужаса и неверия. — Мать… не может.
Она же не способна так… — Может, — резко перебила я. — И сделает.
Поэтому запомни: ты не подписываешь НИ ОДИН документ, который они приведут.
Ни о каких экспертизах, ни о каком лечении.
Ничего.
Понимаешь?
Даже если они будут давить, угрожать, говорить, что это ради твоего же блага. — А что мне отвечать? — спросил он, и в его голосе звучала беспомощность, которая ранила меня глубже ножа. — Говори, что все решения принимаешь только после консультации с адвокатом.
Денис Миронов.
Запомни это имя.
Он уже подключается к делу.
Мы собираем деньги на залог.
Я продаю всё.
Мы тебя вытащим.
Он закрыл глаза, опустил голову.
Плечи задрожали. — Зачем ты это делаешь? — прошептал он в трубку. — Мы же… мы уже не муж и жена.
У тебя своя жизнь.
Ты рискуешь всем.
Я приложила ладонь к холодному стеклу. — Потому что когда-то ты был смыслом моей жизни.
И потому что то, что они затевают — бесчеловечно.
Я не дам им сломать тебя.
Держись, Сергей.
Всего несколько дней.
Держись и не подписывай ничего.
Он поднял голову.
В его мокрых глазах вспыхнула искра, тень прежней силы. — Хорошо.
Я не подпишу.
Обещаю.
Елена… прости меня.
За всё. — Выбираться будешь — тогда поговорим, — сказала я, стараясь не дрогнуть голосом. — Сейчас просто держись.
Когда я вышла из здания в Одессе на колючий ветер, в кармане лежала расписка о приёме документов на залог квартиры.
В сумке — почти вся необходимая сумма.
А на сердце — ледяная тяжесть.
Первая битва, борьба за его разум и волю, была выиграна.
Он был предупреждён.
Но впереди — суд.
Где против нас будет не только обвинение, но и его собственная семья, готовая в любой момент нанести удар в спину.
Война только начиналась, и я уже сделала свою самую большую ставку.
Поставила на человека против его крови.
День суда по избранию меры пресечения наступил с неизбежностью, как наступает ненастье.
Утро было серым и промозглым.
Я стояла у здания Скадовского суда, закутавшись в пальто, ощущая странную пустоту внутри — словно все эмоции были истрачены за последние недели, оставив лишь холодное сосредоточение.
Рядом со мной, деловито проверяя документы в портфеле, был Денис Миронов.
Он служил мне и защитой, и оружием в этом каменном лабиринте. — Помни, — тихо произнёс он, не поднимая глаз от бумаг. — Наша цель — залог.
Мы не спорим с обвинением по сути, это будет позже.
Мы говорим о личности, о характеристиках, о том, что он не скрывается и не будет оказывать давление на свидетелей.
И главное — о том, что сумма залога внесена полностью.
Всё.
Я кивнула, сжав сумку с банковской квитанцией.
Деньги, вырученные от всего, что у меня было, теперь лежали на специальном счёте суда.
Моя ставка сделана.
Мы вошли в зал.
Он оказался меньше, чем я ожидала, тесным и душным.
Пахло пылью, старым деревом и страхом.
На скамье подсудимых под конвоем уже сидел Сергей.
В серой казённой одежде он казался ещё более растерянным и чужим.
Наши взгляды на мгновение встретились.
Я попыталась передать ему поддержку взглядом, но, вероятно, это выглядело жалко.
Напротив, на скамье потерпевших, сидели те, кого он якобы обманул — двое мужчин в дорогих костюмах с безразличными лицами.
А позади, в первом ряду для зрителей, словно на почётном месте в театре, расположились Тамара Михайловна и Владимир.
Свекровь была в тёмно-синем костюме, её лицо выражало благородную скорбь.
Владимир же смотрел на брата с откровенным, почти голодным любопытством.
Судья — усталая женщина средних лет — открыла заседание.
Началась стандартная процедура: оглашение данных, сухой пересказ обвинения.
Прокурор, молодой и амбициозный, выступил резко за применение меры пресечения в виде заключения под стражу.
Он говорил о серьёзности обвинения, о размере ущерба, о возможном давлении на свидетелей.
Затем наступила очередь нашего адвоката.
Денис поднялся, и его спокойный, уверенный голос заполнил зал.
Он не спорил, а убеждал.
Рассказывал о Сергее как о человеке, впервые привлечённом к уголовной ответственности, о положительных характеристиках с прежнего места работы, которые нам с трудом удалось получить.
О его постоянном месте жительства — той самой квартире, которую так желали его родные.
О том, что у него есть люди, верящие в него и готовые поручиться материально. — Уважаемый суд, — Денис положил руку на папку с документами. — Моя доверительница, гражданка Елена Иванова, несмотря на расторгнутый брак, проявляет высочайшую социальную ответственность.
Она реализовала личное имущество, чтобы внести залог за бывшего супруга, полностью осознавая риски.
Это необычный поступок, говорящий о многом.
В том числе о том, что подсудимый Иванов не лишён поддержки и не является тем злостным преступником, каким пытается представить его обвинение.
Он желает и готов доказывать свою невиновность на свободе.
Судья внимательно слушала, делая пометки.
Казалось, атмосфера немного сместилась в нашу пользу.
Денис сел, и я выдохнула.
В этот момент поднялась Тамара Михайловна. — Уважаемый суд, разрешите обратиться.
Как мать подсудимого.
Судья с лёгким удивлением посмотрела на неё и кивнула.
Тамара Михайловна вышла в центр зала.
Её голос был поставлен, дрожал от волнения и звучал настолько проникновенно, что у меня сжалось сердце. — Ваша честь, я мать.
И я… я разрываюсь между долгом перед законом и любовью к сыну.
Я видела, как он менялся в последние годы.
Как нервничал, как совершал необдуманные поступки.
Этот бизнес… это была его мания.
Я умоляла его остановиться.
Но он не слушал.
Он был не в себе.
Она сделала паузу, будто смахивая слёзы, которых на самом деле не было.
Владимир одобрительно кивал. — Мы, его семья, готовы взять на себя всю ответственность.
Готовы оплатить лечение, уход.
Мы уже нашли отличное специализированное учреждение, где ему смогут помочь.
Но, ваша честь, выпустить его просто на улицу в таком состоянии… Я, как мать, этого допустить не могу.
Это будет опасно и для него, и для окружающих.
Я прошу суд… я умоляю… при выборе меры пресечения учесть необходимость принудительного психиатрического освидетельствования моего сына.
Для его же блага.
Чтобы такого больше не повторилось.
В зале воцарилась гулкая тишина.
Я смотрела на Сергея и видела, как он медленно бледнеет, глаза его широко раскрыты от ужаса.
Денис резко поднялся, чтобы возразить, но судья жестом остановила его.
В этот момент я не выдержала.
Не думая о последствиях, прошептала так, что, казалось, слышала вся первая скамья: — Что вы делаете?!
Вы его губите!
Тамара Михайловна обернулась.
Её взгляд, полный показной скорби, встретился с моим.
В глубине её глаз я заметила холодный, торжествующий огонь.
Она повернулась обратно к суду и сказала ещё громче, с ядовитой, сладкой жалостью: — Видите, ваша честь?
Даже его бывшая жена, которая хочет помочь, находится в крайне нестабильном эмоциональном состоянии.
В такой обстановке ему невозможно поправиться.
Невозможно!
Я почувствовала, как по щекам потекли горячие слёзы бессильной ярости.
Денис положил руку мне на локоть, сжимая его с предупреждением.
Судья, нахмурившись, посмотрела на Тамару Михайловну, на меня, на Сергея. — Благодарю вас.
Ваша позиция зафиксирована.
Просьба о назначении судебно-психиатрической экспертизы может быть рассмотрена в рамках данного уголовного дела при наличии достаточных оснований.
В настоящее время мы решаем вопрос о мере пресечения.
Прения сторон завершены.
Суд удаляется для вынесения решения.
Стук молотка прозвучал словно выстрел.
Мы остались в тяжелой, неподвижной тишине.
Сергей не смотрел ни на кого, уставившись в пол.
Тамара Михайловна, довольная, вернулась на место рядом с Владимиром.
Она бросила в мою сторону взгляд, полный презрения.
Она достигла своего: посеяла сомнение.
Теперь всё зависело от решения одной усталой женщины в мантии.
Решения, которое определит, останется ли Сергей свободным человеком или станет игрушкой в руках семьи, получившей законный повод спрятать его подальше.
Ожидание было невыносимым.
Каждая минута в прокуренном, пропахшем страхом коридоре тянулась бесконечно.
Я сидела, уставившись в грязный линолеум, и пыталась не думать о словах свекрови.
Они висели в воздухе ядовитым туманом. «Нестабильное эмоциональное состояние».
