Для него не существовало понятия «чужая кровь». Кира была его смыслом жизни, его маленькой принцессой, ради которой он брал дополнительные смены на заводе и подрабатывал частным извозом по ночам.
Но время — честный свидетель. К семи годам, когда Кира пошла в первый класс, скрывать очевидное стало невозможно.
Девочка росла совершенной противоположностью своим родителям. Густые, иссиня-чёрные кудри, смуглая кожа, которая не бледнела даже зимой, и огромные карие глаза, смотревшие на мир с какой-то древней, недетской мудростью.
В их небольшом городке, где каждый шаг был на виду, шепотки за спиной стали привычным фоном. Доброжелатели, чьё сочувствие всегда отдавало гнильцой, сначала осторожно намекали Виктору на «несоответствие», а потом и вовсе заговорили в открытую.
Вспомнили некоего Павла, старого знакомого Елены, который когда-то, ещё до свадьбы, ухаживал за ней. Павел был жгучим брюнетом, и злые языки быстро состряпали удобную для них версию измены.
Виктору было больно это слышать, но не из-за ревности — он верил жене как самому себе. Его ранило то, что эти слухи пачкали его отношение к Кире.
В отличие от Елены, которая начала заметно нервничать и всё чаще срываться на девочку из-за пустяков, Виктор оставался скалой.
Он обнимал дочку и шептал ей на ухо: «Ты моя, слышишь? Самая настоящая». Ребёнок ведь не виноват в том, какие гены сложились в причудливый узор.
А потом случилось то, что врачи называли медицинским чудом, а Виктор — божественным провидением.
Елена, которой уже исполнилось тридцать семь, почувствовала недомогание. Справка от врача повергла их в шок: пять недель беременности. Организм, годами сопротивлявшийся медицине, вдруг сдался под напором жизни.
— Витя, ты представляешь? У нас будет сын! Наш собственный, родной мальчик! — Елена сияла так, как не сияла даже в день появления Киры.
В её словах «наш собственный» Виктору почудился первый тревожный звоночек, но он списал это на гормоны и эйфорию.
