Левая — та, на которой застыли часы, — едва заметно дрожала. Андрей быстро прижал её к колену, будто хотел удержать не только руку, но и то, что в нём самом начинало выдавать себя.
После осмотра Дмитрий заполнил несколько направлений и протянул их Андрею.
— Придёте через неделю, уже с анализами и обследованиями. И сон попробуйте восстановить. За час до сна — никаких телефонов, ноутбуков, телевизора.
Андрей коротко кивнул, взял бумаги и вышел из кабинета первым. Я задержалась на пару секунд: то ли застёжка на сумке заела, то ли мне просто нужно было собраться. Дмитрий, не отрывая взгляда от своих записей, тихо добавил:
— Понаблюдайте за ним. Бессонница нечасто бывает просто бессонницей.
В коридоре Андрей стоял возле окна. Он уже складывал направления: сначала пополам, потом ещё раз, тщательно совмещая края. Сгибы получались ровными, почти идеальными. Лист постепенно превращался в маленький плотный квадрат — такой удобно сунуть в карман и сделать вид, что его не существует. Он всегда так возился с бумагой, когда нервничал.
Домой мы ехали молча. За окнами машины медленно проплывали серые фасады, мокрые стволы деревьев, редкие люди в застёгнутых куртках. Октябрь подходил к концу. Город сжимался, будто втягивал плечи перед холодами.
— Тебя что-то задело? — не выдержала я.
— В каком смысле?
— У Дмитрия. Когда он спросил дату нашей свадьбы.
Андрей даже головы не повернул. Включил поворотник, перестроился в соседний ряд и только потом ответил:
— Нет. Просто не сразу вспомнил число.
Одиннадцать лет. Каждый сентябрь — цветы, ужин, «наш день», привычные тосты и фотографии. И он «не сразу вспомнил».
Я снова посмотрела на его руки. Пальцы с силой обхватывали руль.
Ночью он опять поднялся и ушёл на кухню. Как обычно — примерно в три. Под дверью легла узкая полоска света, в квартире повисла такая тишина, что слышно было, как работает холодильник. Я лежала с открытыми глазами и уже не пыталась уснуть.
Двадцать третье сентября.
Эту дату выбрали мы. Точнее, выбрал Андрей. Мне тогда было двадцать пять, ему — двадцать девять, и сама мысль об осенней свадьбе казалась романтичной: жёлтая листва, мягкое солнце, тёплый воздух, красивые фотографии. Я, правда, хотела расписаться в июне. Но он сказал: давай осенью. Не спросил, не предложил — именно сказал.
— Почему именно сентябрь? — удивилась я тогда.
— Я люблю осень.
Три коротких слова. И разговор закрыт. Его излюбленный способ поставить точку там, где я ещё ждала объяснений.
Раньше мне и в голову не приходило копаться в этом. Осень так осень, сентябрь так сентябрь — мало ли у человека предпочтений. Но теперь, лёжа в темноте и прислушиваясь к его шагам за стеной, я впервые подумала: а вдруг дело было вовсе не в осени? Что ещё могло быть привязано к этому дню? Почему он не смог назвать дату вслух?
Утром, когда Андрей отвёз Викторию в школу, я достала с верхней полки шкафа коробку с фотографиями. Свадебные снимки лежали стопками, переложенные конвертами. На них я — в белом платье, немного тесном в груди. Андрей — в сером костюме, который после свадьбы так ни разу больше и не надел. Мои подруги, мои родители, несколько общих знакомых. С его стороны — трое приятелей. Ни матери, ни отца. Ни тёти, ни двоюродного брата, ни хоть какого-нибудь родственника.
Тогда его объяснение показалось мне достаточным: мать далеко, плохо себя чувствует; отец ушёл из семьи, когда Андрею было четырнадцать; близкой родни почти не осталось. Я поверила и не стала задавать лишних вопросов. Я была влюблена. Мне казалось, что самого Андрея мне более чем достаточно.
Но теперь, перебирая снимки один за другим, я увидела то, мимо чего проходила все эти одиннадцать лет. На каждой фотографии Андрей улыбался. Обнимал меня. Смеялся вместе с гостями. Поднимал бокал. Наклонялся ко мне. И всё равно в его взгляде было что-то чужое этому празднику. Тогда я не смогла бы подобрать слово. Сейчас оно нашлось сразу.
Тоска.
Тихая, тяжёлая, спрятанная глубоко под улыбкой, как чёрная вода под тонким льдом.
Я позвонила маме.
Марина Викторовна, шестьдесят два года. Широкая в кости, всегда с тугим низким пучком седых волос и привычкой говорить правду прямо, без мягких подкладок и осторожных обходов.
— Мам, ты нашу свадьбу помнишь? — спросила я.
— Ещё бы не помнить. А что случилось?
— Андрей тогда… тебе не показалось, что он был какой-то странный? Нервный?
Мама не ответила сразу. В трубке звякнула крышка кастрюли, потом несколько раз глухо стукнул нож по доске.
— Нервничал, конечно, — наконец сказала она. — Женихи все нервничают. Ты к чему ведёшь?
— Мы были у невролога. Врач спросил дату свадьбы. Андрей почти минуту не мог её назвать.
— Может, из головы вылетело. Мужчины такие даты часто забывают.
— Мам. Он не забыл. Он будто не мог заставить себя произнести.
Стук ножа оборвался. На том конце стало слишком тихо. Потом мама заговорила медленнее обычного, будто каждое слово сначала проверяла на прочность, и это было совсем на неё не похоже.
— Елена… Ты помнишь, как мы с отцом приезжали к вам на первую годовщину?
— Помню.
— А помнишь, что Андрей тогда почти полвечера просидел на балконе?
Я помнила. Мы отмечали в нашей первой маленькой однокомнатной квартире. Мама привезла яблочный пирог, отец — бутылку вина. Андрей вышел на балкон «подышать» и исчез почти на час. Тогда я решила: устал от людей, ему нужно побыть одному. Он всегда был не из тех, кто любит шумные посиделки.
— Я выходила к нему, — продолжила мама. — Он стоял у перил и смотрел вниз, во двор. И знаешь, лицо у него было не грустное. Нет. Пустое. Как будто сам он не там, рядом с нами, а где-то очень далеко.
— И ты что?
— Ничего. Вернулась на кухню. Решила, что это не моё дело. Сейчас думаю — зря.
Мы попрощались, а я ещё долго сидела прямо на полу, среди разложенных фотографий. В руках у меня был снимок, где Андрей смотрел не в объектив, а куда-то мимо, за край кадра. Я вспоминала наши годовщины одну за другой. Каждый сентябрь, каждый год, примерно за неделю до праздника, он становился другим. Не злым. Не раздражительным. Просто уходил куда-то внутрь себя — в комнату без окон, с закрытой дверью, ключ от которой был только у него.
Что находилось за этой дверью?
Ответ появился через два дня. Вернее, я сама на него наткнулась.
Андрей был на работе. Виктория — в школе. Обычное утро вторника: на кухне пахло кофе, за стеной негромко бубнил соседский телевизор. Я собирала вещи для стирки и машинально проверяла карманы, как делала всегда.
В правом кармане куртки ничего не было. В левом лежал листок, сложенный вчетверо.
Это была распечатка сообщения из социальной сети. Дата — двенадцать дней назад. Всего четыре строки.
Здравствуйте. Меня зовут Дарья. Мне семнадцать лет. Я думаю, вы мой отец. Если я ошибаюсь, простите.
Я прочитала один раз. Потом второй. Потом третий.
И только после этого опустилась на край ванны, потому что ноги вдруг стали мягкими, ненадёжными, словно пол подо мной чуть сдвинулся. В ванной стояла тишина. Капал кран — тот самый, который мы уже месяц собирались починить. Капли падали ровно, упрямо, с какой-то тупой настойчивостью.
Дарья. Семнадцать лет.
И она думает, что Андрей — мой Андрей — её отец.
Ему сорок. Семнадцать лет назад ему было двадцать три. Полтава. Та часть его прошлого, к которой у меня никогда не было доступа.
Я аккуратно сложила листок по прежним линиям и вернула его в карман. Руки при этом не дрожали. Это даже удивило меня: я ждала, что пальцы станут непослушными, что бумага зашуршит от моей дрожи. Но ладони оставались спокойными, точными, будто принадлежали не мне.
Потом я вымыла пол в ванной. Затем в коридоре. Потом на кухне. Два часа я натирала полы, которые и без того были чистыми, а мысли никак не собирались в одну линию. Они метались отдельными обрывками, как сухие листья, поднятые октябрьским ветром.
Двадцать три года. Полтава. О том времени Андрей рассказывал всегда скупо: учился, подрабатывал, потом переехал. Всё, что было между его восемнадцатью и двадцатью семью, оставалось замазано мутным слоем общих фраз.
И где-то внутри этой белой, глухой пустоты существовала девочка по имени Дарья.
Я попыталась разозлиться. Одиннадцать лет брака — а он каждый день носил это молчание рядом со мной. Сидел за одним столом, пил чай, спрашивал про оценки Виктории, выбирал со мной фильм перед сном. И ничего не говорил.
Но злость так и не пришла. Вместо неё внутри разлилась пустота — та самая, о которой говорила мама.