Вы питаетесь моей едой, расходуете моё электричество и воду!
И ни разу – ни разу! – не попытались предложить помощь!
Ни одного слова благодарности!
Светлана поднялась, положив руки на бёдра. – Послушай, мы тебя не просили… – МОЛЧИ! – рявкнул я так громко, что она замолчала. – Ты вообще не имеешь права голоса.
Ты здесь гость.
Которую пригласили переночевать, а она осталась на три месяца.
Которая заняла моё кресло, мой телевизор, моё место в собственном доме!
Оля тихо расплакалась.
Максим нервно крутил край майки, переводя взгляд с меня на Тамару и обратно. – Я больше так не могу жить, – продолжал я, голос стал тише, но звучал твёрдо. – Я не в силах возвращаться домой и ощущать себя чужим.
Не могу извиняться за желание поесть на своей кухне или посмотреть телевизор в своей комнате.
Не могу работать по пятнадцать часов в день, чтобы обеспечивать чужих людей, которые считают меня жадным лишь за то, что я прошу элементарного уважения! – Мы же не специально… – начала Оля сквозь слёзы. – Не специально?! – я повернулся к ней.
Потом обернулся к Тамаре. – А ты… всегда их защищала.
В каждом споре становилась на их сторону.
Называла меня эгоистом, жадным, бессердечным.
Но ни разу не задумалась, каково мне.
Ни разу не спросила, что я чувствую, когда в моей квартире чужие, а мне негде даже лечь! – Я думала, ты понимаешь… – её голос дрожал. – Я понимаю.
Я понимаю, что для тебя важнее твои подруги, чем я.
Что тебе легче обвинить меня, чем признать, что ситуация вышла из-под контроля.
Что ты предпочла их комфорт моему спокойствию. – Это несправедливо! – Это правда! – выкрикнул я. – И правда в том, что я устал!
Устал быть хозяином в своём доме лишь на бумаге!
Устал извиняться за каждое слово!
Устал чувствовать вину за желание жить нормально! – Два дня, – повторил я уже спокойнее. – Собирайте свои вещи и уходите.
Все.
Без исключения.
Максим наконец заговорил: – Ты, брат, совсем озверел.
Выкинуть людей на улицу… – Заткнись, – сказал я тихо, но так, чтобы он замолчал. – У тебя здесь вообще нет никаких прав.
Вовсе.
Ты – случайный человек, который воспользовался добротой.
Вернее, моей слабостью.
Но сила кончилась.
Тамара не стала ждать два дня.
В ту же ночь она собрала сумки, швыряла вещи в пакеты, что-то бормоча себе под нос.
Светлана и Оля помогали ей, все втроём шептались, бросая на меня злые взгляды.
Я сидел на кухне, смотрел в окно.
Слышал, как они шуршат пакетами, хлопают дверцами шкафов, что-то роняют. – Ты пожалеешь, – сказала Тамара на пороге, когда собрала последнюю сумку. – Останешься один в своей драгоценной квартире.
И будешь жалеть.
Вспоминать, как отказал людям в помощи.
Как выгнал тех, кому было некуда идти.
Я поднял на неё взгляд. – Значит, всё.
Мы расстаёмся. – Значит, всё.
Она бросила на стол ключи, которые я однажды ей отдал.
Они звякнули о поверхность. – Будь счастлив в своём одиночестве.
Я промолчал.
Просто закрыл за ней дверь.
Вечером я сидел на диване в полной тишине.
Никакого телевизора на всю громкость.
Никаких чужих кастрюль на плите.
Никаких шагов, голосов, шороха пакетов.
Никаких шепотов за стеной, хихиканья, звонков по телефону.
Двадцать пять квадратных метров.
Мои.
Полностью мои.
Я был хозяином.
Встал, прошёлся по квартире.
Открыл холодильник – пустой, если не считать трёх яиц и бутылки кефира.
Завтра куплю всё, что захочу.
Сел в кресло – оно привычно скрипнуло под весом, продавленным за три месяца Светланьим.
Моё кресло.
Теперь точно моё.
Включил телевизор.
Установил громкость, какую захотел.
Никто не просил переключить канал.
Никто не возражал, что слишком громко.
Я лёг на диван, закрыл глаза.
Впервые за три месяца полностью растянулся, не боясь разбудить кого-то.
Не страшась, что кто-то скажет, что я занимаю слишком много места.
Не боясь утром увидеть Максима, раскинувшегося на диване с моими подушками.
И спокойно заснул.
Сегодня эти рассказы 👇 читают на моем втором канале
