А когда его взгляд остановился на Марине, в нем мелькнуло еще что-то — непонятное, почти неуловимое, похожее на узнавание.
— Здравствуй, Кирилл, — мягко произнесла она и опустилась перед ним на корточки, чтобы смотреть ему прямо в глаза. — Я Марина. А это Дмитрий.
— Здравствуйте, — отозвался мальчик негромко, но очень учтиво.
— Мы можем немного побыть рядом с тобой?
Кирилл молча кивнул и подвинулся, освобождая место на диване.
Так и началось их первое общение. Дмитрий сидел рядом и никак не мог избавиться от ощущения, что вокруг происходит нечто странное, не поддающееся обычному объяснению.
Марина, которая порой даже с близкими знакомыми терялась и с трудом подбирала слова, с этим мальчиком говорила так естественно, будто знала его не один день и не один год, а всю жизнь. Она не задавала ему неловких вопросов вроде того, какую еду он любит или о каком подарке мечтает. Она просто устроилась рядом и тихо рассказывала — о своем детстве, о реке, возле которой они когда-то бегали босиком, о старом деревенском коте, жившем у них во дворе и считавшем себя хозяином всего дома.
Кирилл слушал внимательно, ни разу не перебил. Постепенно его бледное, напряженное лицо смягчилось, а в уголках губ появилась робкая, почти незаметная улыбка.
Спустя час им пришлось уходить. Марина сказала, что обязательно приедет снова — уже завтра. Кирилл кивнул, но Дмитрий успел заметить в его глазах мучительное ожидание, в котором надежда перемешалась с отчаянием.
Словно мальчик слишком хорошо знал: взрослые умеют обещать, а потом не возвращаться. И теперь боялся поверить даже самым простым словам.
Обратно они ехали почти в полной тишине. Марина не произнесла ни фразы, и Дмитрий не стал ее тревожить. Но когда машина въехала во двор их дома, он заглушил мотор и повернулся к жене.
— Марина, объясни мне, что все это значит? — спросил он без обходных путей.
— О чем ты? — она смотрела куда-то в сторону, только не на него.
— Ты держалась так, будто этот ребенок тебе давно знаком. А когда мы вышли из комнаты, ты плакала. Я видел.
— Просто… он мне запал в душу, — Марина наконец повернула голову. Глаза у нее были покрасневшими. — Он хороший мальчик. И ему очень нужна семья. Разве этого мало?
— Мало для того, чтобы за один час решить, что именно он станет нашим ребенком, — возразил Дмитрий. — Это не покупка вещи, Марина. Это на всю жизнь. Нужно все обдумать, встретиться с другими детьми, понять…
— Мне не нужны другие, — резко перебила она. — Я хочу забрать его.
Дмитрий умолк. Он понимал: продолжать спор сейчас бессмысленно. Но с этого дня тревога поселилась в нем прочно. Ему казалось, что Марина говорит не все. Что за ее решимостью скрыто что-то еще.
В последующие две недели они с Мариной ездили в детский дом ежедневно. Они выводили Кирилла на прогулку, играли с ним в настольные игры, вместе читали. Дмитрий понемногу привыкал к мальчику и ловил себя на том, что Кирилл ему нравится.
Ребенок оказался удивительно смышленым для своих лет и невероятно чувствительным. Он замечал малейшие перемены в голосе, взгляде, настроении взрослых и сразу пытался подстроиться, сделать все правильно, не доставить хлопот. В этом было что-то трогательное, но одновременно очень печальное.
— Он слишком старается быть удобным, — сказал однажды Дмитрий Марине, когда они возвращались домой. — Для ребенка это ненормально. Дети в его возрасте должны шуметь, капризничать, спорить, требовать внимания. А он будто все время боится оступиться.
— Его уже однажды оставили, — тихо ответила Марина. — Он думает: если станет безупречным, от него больше не откажутся.
Дмитрий посмотрел на жену. В ее голосе прозвучала такая глубокая боль, будто речь шла не о Кирилле, а о ней самой.
Бумаги оформились неожиданно быстро. Даже слишком быстро, отметил про себя Дмитрий. Обычно подобные процедуры растягивались на долгие месяцы: проверки, комиссии, справки, ожидание решений. Но в их случае все будто двигалось само собой. Невидимая рука словно подталкивала чиновников, ускоряла согласования и вовремя ставила нужные подписи.
Марина объясняла это просто: они подходили по всем параметрам. Возраст, жилье, стабильный доход, положительные характеристики — все было в порядке.
В день, когда Кирилл должен был переехать к ним, с самого утра лил дождь. Холодный сентябрьский дождь, тягучий и серый, словно сама природа оплакивала какую-то утрату, смысл которой Дмитрию пока был недоступен.
Мальчик стоял у входа в детский дом с маленьким рюкзаком за плечами. Все его имущество поместилось в этот рюкзак.
— И это все твои вещи? — спросил Дмитрий, чувствуя, как неприятно сжалось сердце.
— Все, — спокойно ответил Кирилл. — Остальное там общее.
В машине он устроился на заднем сиденье и почти всю дорогу молча смотрел в окно. Марина, сидевшая впереди, постоянно оборачивалась, словно боялась, что мальчик вдруг исчезнет, растворится среди мокрых разводов на стекле.
Дома Дмитрий провел Кирилла в его комнату. Они с Мариной подготовили ее заранее: стены покрасили в светло-голубой, поставили кровать с одеялом, на котором были нарисованы кораблики, купили письменный стол, шкаф и новую одежду. На полке аккуратным рядом стояли книги — именно те, которые, как уверяла Марина, могли понравиться мальчику.
Кирилл переступил порог, огляделся и застыл.
— Это… все для меня? — едва слышно спросил он.
— Для тебя, — подтвердил Дмитрий и присел перед ним, чтобы их лица оказались на одном уровне. — Теперь это твоя комната. И твой дом. Если что-то захочешь переставить или изменить, скажешь нам, и мы сделаем это вместе.
Кирилл кивнул, но с места не сдвинулся. Он стоял посреди комнаты, крепко сжимая лямки рюкзака, и неотрывно смотрел на кровать: на ровно заправленное одеяло, на подушку, на плюшевого медведя, которого Марина посадила у изголовья.
Дмитрий растерялся. Ему хотелось подойти, обнять мальчика, сказать что-нибудь простое и теплое, но он боялся напугать его своей поспешностью. В этот момент в дверях появилась Марина.
— Кирилл, — тихо позвала она.
Мальчик повернулся.
— Иди ко мне.
И он пошел. Сначала сделал один неуверенный шаг, потом второй, а затем вдруг бросился к Марине, обхватил ее руками и разрыдался. Громко, с надрывом, так плачут дети, которые слишком долго держали в себе все, что невозможно выдержать.
Марина прижала его к себе и тоже заплакала. Дмитрий стоял немного в стороне, смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается тяжелый, непонятный ком.
Первые месяцы дались нелегко. Кирилл был болезненно ранимым. Любое резкое слово, случайно брошенный взгляд, даже обычное замечание могли заставить его закрыться в себе на несколько дней.
Он боялся темноты. Боялся оставаться один в комнате. Боялся, что его отвезут обратно. По ночам он часто просыпался с криком, и Марина сидела рядом до рассвета: гладила его по волосам, шептала успокаивающие слова, пока дыхание мальчика снова не становилось ровным.
Дмитрий пытался помогать, как мог, но все чаще ощущал: между Мариной и Кириллом существует особая связь, в которую ему нет входа.
Однажды он вернулся с работы раньше обычного и услышал их голоса на кухне. Кирилл сидел за столом и что-то рисовал, а Марина стояла у плиты, помешивая суп. Они разговаривали негромко, почти шепотом, но несколько фраз Дмитрий все-таки различил.
— …у тебя глаза, — говорила Марина. — Совсем как у твоего дедушки.
— Ты его помнишь? — спросил Кирилл.
— Помню. Он был очень добрым человеком. И детей любил по-настоящему.
Дмитрий застыл в коридоре. «Твоего дедушки»? О каком дедушке могла идти речь? Насколько он знал, у Кирилла не было ни дедушки, ни бабушки.