И слава Богу. Значит, мальчик ничего не видел. Не слышал, как его маму выставили скупой из-за торта, который она собирала по слоям, пока он спокойно спал в соседней комнате.
Алина простояла у воды почти двадцать минут. Потом в салоне снова ожил телефон. На экране высветилось: Елена Викторовна.
Она посмотрела на имя свекрови и неожиданно ясно поняла: сейчас этот голос она не выдержит. Не из-за обиды — нет. Просто Елена Викторовна непременно задаст какой-нибудь вопрос, а на него придётся отвечать. А ответа у Алины не было.
Потому что невозможно в двух словах объяснить человеку, что кондитерское дело — это не «крем из пакетика размешать» и не воскресное развлечение от скуки. Что мусс и масляный крем — разные вселенные. Что зеркальная глазурь не имеет ничего общего с плиткой шоколада, растопленной в миске. Что между «сама испекла» и «профессиональный десерт, который стоит четверть её зарплаты» лежат годы обучения, опыт, бессонные ночи и руки, обожжённые карамелью. Что торт из магазина за две тысячи гривен — это не вершина вкуса, а просто удобный компромисс.
Звонок оборвался. Через несколько секунд телефон зазвонил снова. Теперь это был Дмитрий.
Алина ответила.
— Алин, ты вообще где? — голос мужа звучал потерянно, почти по-мальчишески. — Я не понимаю, что случилось. Мама просто неудачно пошутила, ну бывает же. Торт убрали в холодильник, гости сидят и ничего не понимают. Возвращайся, пожалуйста.
— Ты сам слышал, что она сказала? — тихо спросила Алина.
— Ну сказала… и сказала. Она ведь не хотела тебя задеть. Ты же её знаешь, она всегда такая.
— Дмитрий, я двое суток крутилась у плиты. Ночью вставала проверять, как схватывается мусс. Каждую ягоду перебирала руками. Глазурь отдельно заказывала и платила за неё сама. А твоя мама при всех выставила меня жадной.
— Да не выставила она, а пошутила, — в его голосе проскользнуло раздражение. — Почему ты всё так близко к сердцу принимаешь? Обидно стало — подошла бы и сказала ей. Зачем уходить?
— Я не обиделась, — произнесла Алина, и это было чистой правдой. — Я просто больше так не хочу.
— Как — так?
— Не хочу быть невесткой, которая «сэкономила». Если ей нужен торт из магазина — пусть сама его и покупает. А мой пусть стоит в холодильнике. Там ему, видимо, самое место.
Дмитрий замолчал. Алина слушала это молчание и слышала в нём сразу всё: он понимал, что она права, но не хотел произносить это вслух; боялся матери, которая сейчас наверняка сидит за столом с видом оскорблённой королевы; не знал, как спасать вечер, чем занять гостей и что им говорить. Дмитрий был неплохим мужем.
Он не изменял, честно работал, сына любил по-настоящему. Но когда между женой и матерью возникала линия, он выбирал не Алину. Он выбирал тишину. Потому что так удобнее. Потому что мать — это навсегда. А жена… жена вроде бы тоже навсегда, только с женой можно договориться. С матерью — нет.
— Ладно, — наконец выдохнул он. — Приезжай. Поговорим. Гости разойдутся, сядем втроём спокойно и всё обсудим.
— При гостях я сидеть не буду, — сказала Алина. — А обсуждать тут нечего. Я вернусь, когда она уедет.
И сбросила вызов.
Домой она вошла уже ближе к полуночи. Дверь открыла своим ключом. В прихожей было темно, лишь из кухни тянулась узкая полоса света. Гостей уже не было.
На кухне Дмитрий молча складывал грязные тарелки в посудомоечную машину. Увидев жену, он выпрямился.
— Уехала, — коротко сказал он. — Обиженная. Сказала, что ты истеричка.
— Догадываюсь, — Алина кивнула.
— Твой торт в холодильнике. Почти целый. Только один кусок отрезали. Марина попробовала и сказала, что это лучший торт в её жизни.
— Марина — умная женщина, — впервые за весь вечер Алина слабо улыбнулась.
Дмитрий застыл с тарелкой в руках. Потом осторожно поставил её на столешницу и сел на табурет. Вид у него был вымотанный: юбилей рассыпался, гости ушли в неловком недоумении, мать укатила оскорблённая, а жена стояла перед ним спокойная, ровная и почему-то почти чужая.
— Чего ты от меня хочешь? — спросил он прямо. — Чтобы я с матерью поссорился?
— Нет, — ответила Алина. — Я хочу, чтобы ты меня услышал. Не только сегодня — вообще. За семь лет ты ни разу не сказал ей, что я не «девочка из пекарни», а кондитер. Что у меня профессия. Что я специалист. Что, между прочим, зарабатываю не меньше тебя. Что торт, который я делаю, — это деньги, время, знания и руки. Ты ни разу не остановил её, когда она меня поддевала. Ни одного раза. А сегодня она сделала это уже при людях. При твоих коллегах, Дмитрий. Перед теми, с кем ты работаешь. Завтра вся автобаза будет обсуждать, что у начальника колонны жена жадничает на угощении.
Дмитрий не отвечал. Провёл ладонями по лицу, словно пытался стереть с него усталость. Когда опустил руки, кожа у него была красная, будто после холодного ветра.
— Она моя мать, Алин.
— Да. А я твоя жена. И я не заставляю тебя выбирать между нами. Я прошу только одного: когда я права, будь хотя бы рядом со мной, а не где-то посередине.
На кухне повисла тяжёлая пауза.
Алина подошла к холодильнику, распахнула дверцу и достала блюдо с тортом. Поставила его на стол. Десерт и правда выглядел почти нетронутым: с одного края не хватало лишь неровного, небрежно вырезанного куска. Она взяла чистый тортовый нож — длинный, тонкий, именно тот, которым и нужно было резать с самого начала. Одним уверенным движением сделала ровный срез, переложила кусок на тарелку и подвинула её мужу.
— Попробуй, — сказала она. — Нормально. Не на бегу. Не после салатов и тостов. Просто попробуй.
Дмитрий взял ложку. Отделил небольшой кусочек. Мусс поддался легко, почти невесомо; бисквит был ровно пропитан ягодным конфи, а гладкая глазурь тихо хрустнула под ложкой. Он медленно жевал, и выражение его лица менялось — будто только сейчас до него дошло, что именно его мать назвала «экономией».