Не понаслышке. Он то пересылал деньги, то надолго пропадал, то вдруг снова возникал в их жизни — и опять исчезал, как человек, который не способен ни переступить порог окончательно, ни закрыть за собой дверь навсегда. В одном из писем Оксана — теперь Марина уже без труда называла её мысленно по имени — писала: «Не приезжай, если снова не сможешь сказать ей прямо, кто ты для неё».
Под строками стояла дата. Такая давняя, что от неё словно веяло чужой, похороненной жизнью.
Марина зажмурилась. В ушах у неё всё ещё стоял вокзальный гул: приглушённые шаги за стеной, металлический голос из динамиков, перечисляющий направления, далёкие голоса, шорохи, скрип дверей. Мир не остановился вместе с ней. Он просто отодвинулся куда-то в сторону, в соседнее помещение, пока она сидела над чужой сумкой и по обрывкам, по мелким найденным деталям, собирала заново образ собственного мужа — словно разобранный и сломанный механизм.
— Вам воды принести? — негромко спросила женщина за стойкой.
Марина подняла голову.
— Нет. Спасибо.
Собственный голос показался ей плоским, сухим, почти не принадлежащим ей.
На самом дне сумки обнаружился ещё один конверт. Не пожелтевший, не старый — плотный, новый, аккуратный. Внутри лежал листок с адресом и короткая записка: «Если всё же решишься, приезжай без подарков. Просто без лжи». Почерк был не Оксаны. Более молодой, резкий, уверенный. А внизу — подпись: Кристина.
Вот куда он собирался ехать. Не на деловую встречу. Не с документами по работе. Не с запасной рубашкой и командировочным видом. Он ехал к той, кого когда-то так и не смог назвать своей дочерью вслух.
И снаружи всё оказалось совсем не таким, каким Марина успела себе вообразить. Не связь на стороне. Не новая измена, пахнущая чужими духами на воротнике. Не привычная пошлая ложь. Это было хуже — потому что тише. Старое, залежавшееся, осевшее слоями. Такое, что со временем врастает в человека: в его манеру молчать, в походку, в паузы перед ответами, в привычку отводить глаза.
Она осторожно вернула письма в конверт. Потом снова достала фотографию, где молодой Андрей стоял рядом с той женщиной, держа руку у неё за спиной — будто ещё не имел смелости обнять её открыто. Каким он был тогда? Растерянным? Беспечным? Трусливым? Глупым? И когда именно из того молодого мужчины вырос этот — тот, кто по утрам просит подать ему именно синий пиджак, целует Матвея в макушку и уезжает к другой части своей жизни?
Марина сначала взяла один снимок. Подержала его в пальцах, потом передумала и положила обратно. Нет. Если уж забирать доказательство, то не ради того, чтобы устроить сцену. А превращать всё в дешёвый скандал ей не хотелось. Вместо фотографии она взяла варежку. Почему именно её — сама не смогла бы объяснить. Наверное, потому что бумаге можно подобрать оправдание. Фотографии — тоже. А маленькая детская варежка объясняла всё без единого слова.
— Мне это нужно оставить у вас? — спросила она, застёгивая сумку.
— Как вам удобнее, — отозвалась служащая. — По правилам можно либо вернуть вещи, либо оформить изъятие.
— Пусть останется здесь.
Женщина кивнула.
— Знаете, иногда люди приходят за потерянной вещью, а получают разговор. Похоже, вам нужен был именно он.
Марина посмотрела на неё внимательнее: усталое лицо, мягкая линия плеч, припухшие суставы на пальцах. Совершенно чужая женщина. Но бывает, что чужие вдруг произносят точнее, чем близкие.
— А если уже поздно? — спросила Марина.
— Поздно — это когда спросить уже не у кого, — спокойно сказала та. — А у вас пока есть у кого.
Домой Марина добиралась долго. Специально выбрала маршрут с пересадкой, хотя могла доехать быстрее. В автобусе пахло сырой одеждой, мокрой шерстью и разогретым металлом. Кто-то обсуждал по телефону цены на картошку, кто-то клевал носом, прислонившись лбом к стеклу. Марина смотрела в окно и думала не о том, что теперь делать. Она думала, как вернётся и увидит кухонный стол, полку с его чашкой, ту самую тумбу в прихожей. За одно утро дом, конечно, не мог измениться. И всё же ей казалось, будто каждая вещь в нём незаметно сдвинулась на полсантиметра.
Матвей пришёл из школы раньше неё и уже ел макароны прямо из кастрюли.
— Мам, ты чего такая? — спросил он с набитым ртом.
— Какая?
— Ну… будто забыла что-то очень важное.
Марина сняла пальто и повесила его на крючок.
— Может быть.
— Папа звонил?
— Нет.
Сын помолчал, потом, глядя не на неё, а в кастрюлю, спросил:
— У вас опять эти взрослые молчанки?
Марина едва не усмехнулась. Вот, значит, как это называется у детей. Не ссора. Не холод между родителями. Взрослая молчанка. Почти болезнь, которую они учатся узнавать по шагам в коридоре, по звону тарелок, по тому, как слишком аккуратно ставятся чашки.
— Иди делай уроки.
— Это «да» или «нет»?
— Это значит, что вечером мы поговорим.
Матвей вздохнул, но спорить не стал.
До вечера оставалось несколько часов. За это время Марина успела загрузить стирку с полотенцами, снять высохшее бельё с сушилки, дважды вскипятить чайник и ни разу не выпить чай горячим. В голове у неё крутились не только боль и растерянность. К ним примешалось ещё одно чувство — неприятное, почти постыдное. Жалость. Не к себе. К той молодой женщине с фотографии, которая когда-то писала про ботинки и утренники. К девочке, для которой отец существовал обрывками: появлялся, исчезал, снова возникал. И даже, против собственной воли, к Андрею. Потому что нужно было как-то прожить столько лет, ежедневно садиться за один стол, говорить о покупках, уроках, работе — и всё это носить в себе, не став при этом до конца ни подлецом, ни честным человеком.
В семь он вернулся.
Без сумки. Без пиджака. Только в рубашке и пальто, словно весь день бесцельно бродил где-то, не зная, куда себя деть. Лицо у него было серым, потухшим, осевшим. Он снял обувь, поставил ботинки рядом — ровно, как всегда, — и лишь потом поднял на Марину глаза.
Матвей выглянул из комнаты.
— Пап, ты же уехал.
— Поездка сорвалась.
— А фонарик?
— Не нашёл.
Мальчик недоверчиво фыркнул и снова исчез за дверью. Дети, подумала Марина, всё-таки милосерднее взрослых. Им пока хватает объяснения, лежащего на поверхности. Пока хватает.
На кухне уже стояли две чашки. Рядом с ними Марина положила ключ и маленькую варежку.
Андрей вошёл, увидел их — и застыл. Не сел. Не потянулся к ним. Просто остановился посреди кухни, будто кто-то очень тихо, но безошибочно ударил его в то место, где у человека держится равновесие.
— Ты открыла, — сказал он.
— Да.
Он медленно опустился на стул напротив, словно колени не сразу подчинились.
— Я собирался рассказать.
— Когда?
Андрей провёл ладонью по столу, по краю старой клеёнки, там, где давно остался тонкий порез от ножа.
— Не знаю.
— Это неправда. Ты много раз знал, когда мог сказать. Просто каждый раз выбирал молчание.
Он кивнул. Даже не попытался возразить.
За окном хлопнула автомобильная дверца. Где-то сверху у соседей по трубам побежала вода. Настенные часы тикали так громко, что Марине захотелось снять их и унести в ванную, лишь бы не слышать. Но Марина осталась на месте и не позволила себе ни единого лишнего движения.
