Я знала, что следующим шагом станет попытка включить телевизор, чтобы устроить праздник на фоне.
Щелчок.
Экран засветился бледным светом, телевизор зазвучал, но вместо привычной программы раздался усиленный до странности звук: тяжёлые шаги, скрип половиц — словно кто-то медленно шел по коридору прямо к тем, кто стоял у экрана.
Эхо растягивало звуки, делая шаги более протяжёнными и гулкими. — Выключи! — пронесся визг одной из Татьян.
Кто-то схватил пульт, погас экран, но два последних глухих шага всё равно отозвались в квартире.
В этот момент я отчётливо услышала, как одно из блюд с глухим ударом упало на пол и рассыпалось, за чем последовал испуганный вскрик: — Здесь нечисто!
Я же предупреждала, что дом какой-то не такой!
После этого вскрика раздалось сбивчивое бормотание, шум, быстрые шаги, направлявшиеся к двери.
Нина Ильинична громко приказывала что-то, пытаясь перекричать его: — Да успокойтесь вы!
Здесь ничего… ничего нет!
Просто… просто глупые записи!
Но голос его дрогнул.
Внезапно он выкрикнул фразу, которая окончательно расставила все точки: — Эта квартира проклята!
Я не позволю моей Ольге жить в таком месте!
Меня это уже не удивляло.
Я лишь нажала на последний значок в телефоне.
Из всех динамиков раздался ровный и чёткий голос — без капли улыбки: — Не тебе решать, кому здесь быть.
Это мой дом, и праздновать здесь буду я, с теми, кто чтит мои стены.
Когда я произнесла последние слова, сработал таймер, и вся квартира погрузилась во тьму.
Гирлянды погасли, ночник в коридоре замолчал, даже уличный свет в подъезде показался тусклее.
На мгновение воцарилась полная тишина, а затем разразился хаос.
Кто-то закричал, дети заплакали, посуда вновь разбилась о пол.
Дверь распахнули так резко, что она чуть не слетела с петель.
Шаги, тяжёлое дыхание, обрывки фраз: «Быстрее, быстрее…», «Я же говорила…», «Потом заберём…».
Сумки, которые они принесли, так и остались в прихожей, оставленные в панике.
Когда на лестничной площадке шум улегся, я ещё немного посидела в темноте, позволяя дому прийти в себя.
Потом поднялась, вышла из своей крепости на лоджии и включила свет обычным выключателем.
Прихожая наполнилась мягким светом, словно ничего и не случилось.
На коврике лежала перевёрнутая коробка с пирогами, несколько пакетов с мандаринами, какие-то подарочные свёртки.
Я молча собрала всё это и отнесла на кухню.
Там на столе мои блюда стояли так, будто к ним никто не прикасался.
Телефон непрерывно вибрировал.
Сообщения сыпались одно за другим: обвинения в безумии, «колдовстве», неуважении к его семье.
Он требовал немедленных объяснений — как я могла так «подставить» его перед родными.
Я перечитала всё это и внезапно ощутила странное облегчение.
Словно с плеч сбросила тяжёлый, чужой плащ.
Я отправила один короткий ответ: «Помолвка расторгнута, ключи можешь оставить в почтовом ящике».
Без восклицательных знаков.
Положив телефон на стол, впервые за долгое время я глубоко вздохнула.
В квартире стало светло и спокойно, запах мандаринов смешался с ароматом запечённой курицы.
Стены будто распрямились вместе со мной.
Ночью, ближе к бою курантов, пришли Вера и Михаил.
Вера вошла осторожно, осмотрелась, словно прислушиваясь к дому, затем крепко обняла меня у порога.
Михаил занёс ёлку, и мы вместе установили её в старой подставке с детскими царапинами от прошлых зим.
После подтянулись Игорь, Сергей, Максим — те, кого он не желал видеть за «семейным столом».
Мы сидели, смеялись, я рассказывала о сегодняшнем вечере, не утаивая ни одной детали и не преувеличивая.
Они то удивлялись, то возмущались, мама качала головой, но в её глазах светилось облегчение: Аня наконец выбрала себя.
Когда на улице прогремели первые хлопки петард, я почувствовала, как дом дышит вместе с нами.
Никакой тяжести, никакого чужого присутствия.
Лишь мягкий свет, тёплый пар от горячего блюда и близкие люди за одним столом.
Прошло несколько месяцев.
Снег сменился капелью, затем зеленью во дворе.
Я перекрасила стены в коридоре, переставила мебель по своему вкусу, повесила новые полки.
Иногда, открывая дверь, ловила себя на том, что прислушиваюсь: не затерялся ли в углах тот липкий холод, принесённый его требованиями.
Но дом молчал спокойно, по-доброму.
В один из таких вечеров я повернула ключ в замке и распахнула дверь чуть шире обычного.
На пороге стояла Елена с тортом в руках и смущённой улыбкой. — Можно? — спросила она. — Можно, — ответила я. — Теперь у меня только так.
Сначала спрашивают, потом заходят.
И дом, кажется, согласился.
Свет в прихожей мягко засиял, словно обнимая нас обеих.
Теперь каждый, переступающий порог, делал это по приглашению, а не по праву самозваного старшинства.
Моя квартира перестала быть полем боя и превратилась в тихую крепость, где главное правило — уважать стены и сердце хозяйки.
