Если они придут в гости — мы выдержим.
Если же в качестве захватчиков — пусть сам им это сообщит.
Где-то в батареях тихонько щёлкнуло.
Я лишь слегка улыбнулась уголком губ.
Мой план окончательно сформировался.
Завтра я никуда не поеду.
Лишь встретить их лицом к лицу позволит понять, есть ли у меня будущее с человеком, который так легко вычёркивает меня из собственного дома.
Рано утром тридцать первого числа я проснулась задолго до будильника.
В квартире царила та особая тишина, когда ещё темно, но воздух уже другой, предпраздничный.
На кухне чувствовался запах вчерашнего бульона и апельсиновой корки, оставленной на ночь на батарее — чтобы хорошо высохла.
Приготовление салатов шло медленно, почти с церемониальной тщательностью.
Я аккуратно резала варёные овощи, прислушиваясь к ровному цокоту ножа по разделочной доске.
Курицу вынула из духовки заранее, чтобы она остыла и корочка не размякла.
Стол накрыла не по их списку, а по собственному усмотрению: немного оливье, пара тарелок с закусками, селёдка под шубой в моей любимой стеклянной форме с отколотым краешком.
Всё было аккуратно, ровно, но без напускного размаха, о котором он говорил последние дни.
На холодильник приклеила записку: «С наступающим. Встретимся после праздников. Еда в верхнем и среднем отделениях».
Без капли злобы и лишних запятых.
Посторонний бы подумал, что я послушно уехала.
Нарочно оставила его тапки в прихожей, развернув носками к двери.
Это было своеобразным приглашением.
Пусть ощущает, что всё идёт по его сценарию.
К полудню я переоделась в домашние мягкие штаны и тёплый свитер, волосы заплела в тугую косу, чтобы не мешались.
Собрала в небольшой рюкзак термос с чаем, одеяло, фонарик и телефон.
В прихожей громко захлопнула дверь — так, чтобы соседи могли подтвердить: хозяйка вроде бы ушла.
Затем тихо вернулась по внутреннему коридору, захлопнула дверь на утеплённую лоджию.
Лоджия была моей маленькой крепостью.
Там стояло старое кресло с вытертыми подлокотниками, узкий столик и пушистый коврик.
Окно выходило во двор, где уже суетились дети, кидая друг в друга снег.
Я устроилась в кресле, укрылась пледом и проверила телефон: все таймеры, дистанционные выключатели, записи.
Дом был полностью готов.
К вечеру, когда небо окончательно потемнело, я услышала в подъезде тяжёлые шаги и визгливый детский смех.
Потом знакомый голос Нины Ильиничной: — Осторожно, не уроните салаты, она же, наверное, ничего не приготовила.
Ключ с заметным усилием повернулся в замке.
Я заранее чуть подкрутила ответную планку, и дверь открывалась туго, словно не желая впускать.
Металл простонал, петли жалобно заскрипели. — Что за ерунда, — проворчал он. — Смазать не могла, что ли?
Они ворвались толпой, и в ту же секунду в прихожей вспыхнула и тут же погасла верхняя лампочка.
Щёлкнул выключатель таймера — осталась лишь тёплая жёлтая полоска гирлянды вдоль плинтуса.
Свет был приглушённым, вытягивал тени так, будто кто-то уже медленно ходит по стенам. — Почему так темно? — недовольно спросила Нина Ильинична. — Где нормальный свет?
Он щёлкнул ещё раз.
Ничего не изменилось. — Наверное, лампочка перегорела, — пробормотал он, но голос выдавал лёгкое раздражение.
Я слышала, как они снимают обувь, шаркают по коврику.
Александр тихо выругался, споткнувшись.
Нина Ильинична первой направилась в комнату.
Я была уверена, что она полезет в шкаф искать скатерть «как положено».
Так и случилось: раздался отчётливый скрип дверцы.
В этот момент сработал небольшой датчик, и из динамика под верхней полкой послышался тихий, почти ласковый шёпот: — Не трогай чужое… Это не твоё…
Пауза была настолько длинной, что я чуть не засмеялась от напряжения.
В лоджии стало душно, хотя окно я не открывала. — Кто это сказал? — резко спросила одна из Татьян. — Да никого здесь нет, — отмахнулся он. — Наверное, колонки включены.
Нина Ильинична фыркнула, но дверцу шкафа уже закрыла.
Вдруг где-то в большой комнате тихо звякнула люстра, слегка покачнувшись.
Окна были плотно закрыты, я сама проверяла. — Сквозняк, — не очень убедительно ответил он. — Или дом старый.
Они прошли дальше.
Я слышала, как Нина Ильинична вперевалку вошла в зал, остановилась посреди комнаты и властно заявила: — Вот здесь будет стоять наш стол.
А этот диван потом в другую комнату перенесём, неудачно он у неё… Но её слова прервались на полуслове.
Ёлочная гирлянда, которая до этого светилась ровно, вдруг мигнула и погасла наполовину, оставив комнату в полутьме.
Озарённым остался лишь угол с фотографиями Веры и Михаила и старый семейный талисман — тёмный, немного потёртый, в резной рамке.
Свет лег так, что лица на снимках выглядели строгими, почти живыми.
И тут зазвучала моя запись — спокойный, ровный голос, без угроз, но твёрдый: — В этом доме своих не выгоняют.
Тяжёлая тишина опустилась, словно шерстяное одеяло.
Я почти ощущала их взгляды, прикованные к стене. — Ты слышал? — сорвавшимся голосом спросила Нина Ильинична. — Она что, здесь, что ли? — Запись, мама, запись, — пробормотал он, но уже не так уверенно.
Кто-то нервно рассмеялся, кто-то зашептал о «нехороших шутках».
Пошли суетливые шаги, звяканье посуды — начали раскладывать принесённые блюда, искать пульт от телевизора.
