Я тогда кивнула, забыв, в каком именно уголке она спрятала его.
В этот момент меня вдруг охватило острое чувство: возможно, настало время и мне постоять — за себя, за стены, за ту тишину, где никто не решает, куда ставить ёлку.
Телефон завибрировал в кармане.
Пришло сообщение от Игоря: «Не забудь взять ящик мандаринов, детям это нравится.
И салатов побольше, минимум на десятерых.
А стулья откуда возьмём?
У вас-то их мало».
За ним последовало ещё одно: «Тамара Сергеевна говорит, что ёлку установим у окна в большой комнате, а твой комод переставим.
Ты не против?» Я смотрела на экран и ощущала, как внутри что-то, ранее мягкое и терпеливое, начинает превращаться в жёсткую ледяную корку, словно лужа, замерзшая в ночи.
Стало холодно, хотя батареи горячо шуршали воздухом. «Если в этот Новый год они попытаются вытеснить меня из моего же дома, я больше не стану невестой», — внезапно отчетливо прозвучала мысль в голове.
Без слёз и истерик.
Сухо и просто.
Будто кто-то выгравировал это предложение на внутренней стенке черепа.
Я позвонила Вере.
— Мам, — сказала я вместо приветствия, — он собирается привести к нам свою… бывшую, детей и мать.
А меня хочет отправить к вам.
Как прислугу, которая всё накроет и уйдёт.
На другом конце повисла тишина.
Я слышала, как на их кухне тикают часы.
— Аня, — наконец произнесла Вера, — ты же понимаешь: дело не в празднике.
Речь о том, кто в твоём доме главный.
Если сейчас сдашь позиции, то потом уже не остановить.
Я глубоко вдохнула.
— Что делать?
Мама вздохнула, но голос у неё был твёрдым:
— Во‑первых, ты не должна покидать свой дом.
Во‑вторых… помнишь слова Марии Ивановны?
Наш дом обладает характером.
Он сам решит, кто ему гость, а кто захватчик.
Тебе лишь нужно помочь ему.
После разговора с мамой я набрала номер Елены.
Она выслушала меня, поворчала про «удивительных женихов», а потом неожиданно предложила:
— Устрой им испытание.
Пусть покажут, кто они есть на самом деле.
Не скандал, нет.
Пусть сами споткнутся о твой дом.
Я повесила трубку и долго сидела на кухне, глядя на своё отражение в тёмном стекле окна.
За окном медленно падал снег, а внутри тихо тикали часы.
Вдруг внутри меня словно что-то щёлкнуло.
План не возник сразу, он складывался из обрывков детских воспоминаний, слов мамы и бабушкиных привычек.
Последующие дни я будто жила в двух мирах.
В одном — отвечала на его требовательные сообщения: сколько салатов, есть ли детские игрушки, сколько посуды, и когда я «освобожу квартиру».
В другом — готовила дом, но совсем не так, как они ожидали.
Я спрятала в шкафу все ценные и хрупкие вещи, убрала документы, маленькие дорогие сердцу предметы.
На вид же наоборот выставила странные семейные реликвии: медный подсвечник Марии Ивановны в форме руки, старинное зеркало в тяжёлой раме, в котором отражение всегда казалось немного иным, чем в жизни, деревянную шкатулку с резными птицами, которую Вера называла «сторожем».
По углам, как учила Мария Ивановна, развесила щепотки соли с сухими травами, тихо произнося какие‑то полузабытые слова.
Не заклинания — просьбу.
Чтобы дом не молчал, если в него полезут с нечистой душой.
Я долго игралась с освещением: переставила лампы так, чтобы свет попадал в глаза тому, кто войдёт в спальню без приглашения, а в коридоре оставила лишь мягкий, приглушённый свет ночника.
Поставила зеркало напротив входной двери, чтобы каждый, переступая порог, первым делом видел не мои стены, а себя.
Самым необычным оказалось другое.
Я нашла старый плеер, подключила к небольшим колонкам и настроила так, чтобы при открытии дверцы шкафа запускалась запись.
На ней звучал тихий, немного глухой голос Марии Ивановны: когда‑то я случайно записала её рассказы о доме.
Теперь, если кто‑то полезет в мой шкаф без разрешения, он услышит: «Чужой человек, помни, в этом доме не любят тех, кто берёт без спроса».
Двадцать девятого вечером он позвонил сам.
— Ты всё купила? — спросил он, не поздоровавшись. — Вера боится, что ты не успеешь.
И не забудь, ёлку завтра будем наряжать, когда приедем.
Ты к тому времени должна уехать.
Я слушала его ровный голос и вдруг почувствовала: мне почти не больно.
Обидно, конечно.
Но словно какая‑то часть меня встала у дверей и сказала: «Стоп.
Дальше не пройти».
— Посмотрим, — ответила я спокойно. — Завтра увидимся.
Тридцатого числа я встала рано.
Вымыла полы до скрипа, развесила гирлянды так, чтобы тёплый свет падал на мои вещи, а не на воображаемую ёлку Тамары Сергеевны.
Приготовила несколько простых блюд — ровно столько, сколько посчитала нужным, без огромного запаса для «десятка человек».
Под вечер выключила лишний свет и села на подоконник в большой комнате.
За окном уже украшали двор, а в соседнем доме мигали разноцветные огни.
Я провела ладонью по подоконнику и тихо прошептала:
— Ну что, дом, справимся?
