Не растерянность — совсем нет. Скорее живой интерес, почти азарт: так смотрит опытный игрок, когда противник вдруг делает ход, достойный внимания.
— И что это, по-твоему, сейчас было? — спросила она негромко.
— Это холодильник в моём доме, — таким же ровным голосом ответила Мария. — И устанавливать там свои правила вы больше не будете.
Дмитрий поднялся так резко, что ножки стула жалобно скрипнули по полу.
— Мария, погоди… Ты это серьёзно? Мам, она просто…
— Дмитрий, — Мария не дала ему договорить, — у тебя два варианта. Либо ты едешь вместе с мамой и по дороге объясняешь ей, почему выбрасывать чужие продукты в чужом доме — это не норма. Либо остаёшься здесь, и мы наконец разговариваем. Решай сам.
С улицы донёсся короткий автомобильный сигнал.
Светлана Викторовна молча стянула с себя фартук — она ведь успела его надеть, и именно это почему-то особенно резануло Марию, — аккуратно повесила его на спинку стула и направилась в прихожую. Ни слова. Только выпрямленная спина, чуть поднятый подбородок и такая походка, будто уходила она не из чужой кухни, а с поля битвы, где ещё не признала поражения.
Мария проводила её взглядом и вдруг ясно поняла: в этой семье, похоже, этой женщине никогда не отказывали. Ни разу. Ни в чём. Слово «нет» для неё будто не существовало вовсе.
Дмитрий остался посреди кухни. Он переводил глаза с матери на жену, и на лице у него постепенно проступало то самое мучительное колебание, которое Мария уже хорошо знала. Так он выглядел всякий раз, когда между удобным и правильным приходилось выбирать не в теории, а на самом деле.
— Я… провожу маму до машины, — наконец произнёс он.
— Разумеется, — спокойно сказала Мария.
Он ушёл, а она осталась одна среди продуктов, которые кто-то расставил по чужой логике в её собственном доме. Дверца холодильника всё ещё была приоткрыта, мотор гудел тихо, монотонно, почти успокаивающе. Мария смотрела на полки и мысленно составляла список того, что теперь придётся купить заново: йогурты, творог, свежую зелень. И обязательно кофе. Хороший, крепкий, ароматный — тот самый, который Светлана Викторовна презрительно называла «отравой».
А потом нужно будет дождаться Дмитрия.
Потому что настоящий разговор между ними ещё даже не начался.
Дмитрий вернулся минут через двадцать. К этому времени Мария уже успела съездить в ближайший супермаркет на проспекте Победы, купить всё необходимое и разложить продукты так, как было удобно именно ей. Йогурты — на вторую полку слева. Зелень — в нижний ящик. Пачку кофе — на самое видное место, чтобы каждый раз видеть её первой.
Обычные мелочи. Но её мелочи.
Муж вошёл в квартиру, положил ключи на консоль в прихожей и прошёл на кухню с таким лицом, будто возвращался не от такси, а с поминок. Сел за стол. Некоторое время молчал, подбирая слова.
— Она очень расстроилась, — сказал он наконец.
— Я тоже, — ответила Мария и поставила перед ним чашку кофе. Того самого, «вредного».
Дмитрий взял чашку обеими руками, уставился в тёмную поверхность напитка и долго ничего не говорил. Потом всё же выдохнул:
— Ты могла бы просто поговорить с ней. Без такси, без всей этой сцены.
Мария опустилась на стул напротив.
— Дмитрий. Она выбросила мою еду. Из моего холодильника. В моей квартире. Я поговорила.
Он медленно кивнул — не столько соглашаясь, сколько показывая, что сил спорить у него больше нет.
На следующее утро позвонила Светлана Викторовна. Мария была на работе и увидела всё уже позже: сначала пропущенный звонок от свекрови, потом от Дмитрия, затем снова от Светланы Викторовны.
Когда совещание закончилось, она перезвонила мужу.
— Мама говорит, что хочет извиниться, — осторожно сообщил Дмитрий. Голос у него был такой, будто он обезвреживал мину. — Она просит разрешения приехать.
Мария помолчала несколько секунд.
— Хорошо, — произнесла она. — Пусть приезжает.
Позже она ещё долго думала, правильно ли поступила. Скорее всего, нет.
Светлана Викторовна появилась в пятницу вечером. Без чемодана — уже прогресс. С тортом — Мария понимала, что это был своего рода мирный жест. Они сели пить чай, говорили о погоде, о ценах, о каких-то пустяках, которые не задевали никого напрямую. В какой-то момент свекровь произнесла нечто вроде: «Я, может, тогда немного погорячилась». Без прямого признания, без настоящего «прости», без конкретики. Но Мария решила принять хотя бы это.
И зря.
Потому что уже в субботу утром, ещё не успев сделать первый глоток кофе, она вышла в гостиную и застала Светлану Викторовну посреди комнаты. В руках у той был большой чёрный мусорный пакет.
— Что происходит? — тихо спросила Мария.
— Навожу порядок, — совершенно невозмутимо ответила свекровь. — У вас тут, Машенька, такой бардак, что смотреть больно. Так жить нельзя.
Мария подошла ближе и заглянула в пакет. Внутри лежали журналы с журнального столика, несколько небольших декоративных вещиц с полки, два старых сборника стихов, которые она когда-то привезла из родительского дома, и рамка с фотографией. На снимке они с Дмитрием стояли у моря — три года назад, загорелые, счастливые, ещё совсем другие.
В груди у Марии стало холодно.
— Это мои вещи, — произнесла она почти шёпотом.
— Да какое там вещи, старьё одно, — Светлана Викторовна махнула рукой. — Зачем тебе эти книжки? Только пыль собирают. И рамка, кстати, уже вся облезла, я посмотрела.
— Светлана Викторовна.
— Что — Светлана Викторовна? — свекровь даже удивилась. — Я помочь хочу. У вас тут не квартира, а какой-то склад ненужностей.
Сверху спустился Дмитрий — видимо, по голосу Марии понял, что происходит что-то нехорошее. Он остановился в дверном проёме, быстро оценил картину: пакет, мать, лицо жены.
— Мам, — начал он осторожно, — может, не стоит…
— Я ему двадцать лет твержу: нельзя тащить в дом всякий хлам! — перебила его Светлана Викторовна, явно воодушевляясь собственной правотой. — Откуда у тебя это, ума не приложу. У меня всегда порядок был. А у вас в прихожей ещё коробки стоят, я уже посмотрела — там вообще непонятно что навалено.
— Это мои рабочие материалы, — сказала Мария.
— Рабочие материалы? В прихожей? И ты считаешь это нормальным?
В этом тоне, в этом самоуверенном монологе, в этой непоколебимой уверенности постороннего человека в праве распоряжаться её вещами, её пространством и её домом было что-то такое, что окончательно остановило в Марии желание терпеть.
