Теперь сомнений почти не оставалось: они всё-таки решились. Открытым оставалось лишь одно — с какой стороны подойдут к самому больному.
Егор ел торопливо, громко, с детской небрежностью осыпая скатерть хлебными крошками, и эта привычная суета вдруг даже немного успокаивала. При ребёнке взрослые, как правило, реже позволяют себе сорваться. Но в тот вечер и он что-то уловил. Переводил взгляд с матери на отца, потом на бабушку, будто пытался понять, по чьим лицам сегодня можно сверять настроение в доме, а по чьим лучше не пытаться.
— Бабушка, а ты в школе суп любила? — неожиданно спросил он.
— В какой ещё школе?
— Ну, когда ты маленькая была.
— Там никто не интересовался, люблю я его или нет.
Сказано было без улыбки, сухо, но Егор, как ни странно, не надулся. Только серьёзно кивнул, словно услышал что-то важное, и потянулся за ломтем хлеба.
Андрей наконец взялся за ложку.
— Мам, как рынок?
Так у него обычно и начинались неприятные разговоры. Никогда не прямо. Сначала кругами, с чего-нибудь безопасного.
— Картошка подорожала.
— Угу.
— Яблоки уже мягкие, лежалые.
— Ясно.
Марина присела к столу, но к еде так и не притронулась. Пальцы её беспрерывно вертели обручальное кольцо — тоненькое, давно потерявшее прежний блеск. Она всегда так делала, когда держала себя в руках из последних сил. Ирина Викторовна заметила эту привычку ещё в первый год их совместной жизни и с тех пор безошибочно понимала: если кольцо начинает ходить по пальцу туда-сюда, значит, у невестки внутри уже выстроена целая речь.
Но Марина почему-то всё медлила.
За окном стремительно темнело. В стекле проступала их кухня: белые тарелки, чайник, полотенце, перекинутое через ручку духовки, лица людей, которые видели друг друга ежедневно и при этом годами умудрялись обходить молчанием самое главное. Ирина Викторовна порой думала, что семья держится даже не столько на любви, сколько на способности вовремя прикусить язык. Только и у молчания есть свой срок. Потом оно портится, скисает, как забытое на столе молоко.
Она не выносила запаха старой заварки. Тяжёлый, плоский, тёмный, будто из него ушло всё живое. Разговоры, которые слишком долго откладывали, пахли примерно так же.
— Егор, доел — иди свою тетрадку дорисовывай, — произнёс Андрей.
Мальчик сразу насторожился.
— А пирог?
— Потом.
— Почему потом?
Марина слишком резко вскинула голову:
— Потому что потом.
И тут же, словно спохватившись, смягчила голос:
— Иди, солнышко. Я тебя позову.
Егор сначала посмотрел на бабушку. Ирина Викторовна едва заметно кивнула. Только после этого он сполз со стула, провёл ладонью по скатерти, сгребая пару крошек, и вышел, нарочно тяжело ступая по полу. Детям тоже нужно как-то показать, что их не так уж легко удалить оттуда, где происходит важное.
Когда дверь в комнату прикрылась, кухня будто стала слышнее. Затикали часы. За стеной в трубе кто-то спустил воду. Марина дышала носом — часто, ровно, напряжённо, словно про себя вела счёт.
— Ну что ж, — сказала Ирина Викторовна. — Начинайте.
Андрей поднял на неё глаза.
— Мам, ну зачем так?
— А как надо?
Он провёл ладонью по подбородку, зацепив пальцами старый шрам, о котором вспоминал только в минуты тревоги. Значит, тревога была.
— Мы хотели спокойно поговорить.
— Вот и говорите.
Марина положила ложку на край тарелки.
— Ирина Викторовна, вы только сразу не… не закрывайтесь, хорошо?
— Я не форточка.
Андрей коротко выдохнул в сторону, почти беззвучно. У Марины дрогнул уголок губ. Так между ними бывало всегда: напряжение стояло такое, что его можно было резать ножом, но вдруг сквозь него пробивалось что-то живое, почти смешное, и на минуту всем становилось легче.
Только сейчас эта минута не спасла.
— Мы давно об этом думаем, — начала Марина. — Не вчера решили. И не на эмоциях. Просто Егор растёт, ему нужен свой угол. Андрей всё время на работе, я тоже стала брать заказы домой. В комнате уже не развернуться.
— В этой квартире никому не просторно, — ровно ответила Ирина Викторовна.
— Я с этим не спорю.
— Тогда зачем такое вступление?
Марина взглянула на мужа. Андрей молчал. Тогда она снова надела на лицо свою учтивую твёрдость — ту самую, которую Ирина Викторовна изучила не хуже собственных морщин.
— Мы рассматривали разные варианты.
— Удобное слово. Аккуратное.
— Вы напрасно так говорите.
— Как именно — так?
— Как будто мы против вас.
Ирина Викторовна взяла кусочек хлеба, отломила корочку и положила в рот. Хлеб был свежий, ещё чуть тёплый из пакета, но вкуса она не почувствовала. Когда речь заходит о доме, еда первой становится безвкусной.
— А вы, значит, за меня? — спросила она.
Марина побледнела не лицом — нет, не так заметно. Просто подбородок у неё стал твёрже, а голос суше.
— Я за то, чтобы всем здесь было чем дышать.
Вот оно и прозвучало.
Не резко. Не громко. Даже честно, по-своему. И именно поэтому ударило больнее. Когда человеку говорят: «я устала», ещё можно возражать, спорить, оправдываться. А когда звучит: «всем нужно дышать», получается, что ты и есть тот самый лишний воздух, которого в доме стало слишком много.
Андрей наконец вмешался:
— Мам, тебя никто не выгоняет.
Слово он выбрал самое неудачное. Слишком прямое, слишком голое. Оно зависло над столом, и даже из комнаты, казалось, перестал шуршать карандаш Егора.
Ирина Викторовна осторожно опустила ложку на стол.
— Раз ты сам это произнёс, значит, такая мысль уже гуляла по квартире.
— Да не в этом смысле.
— А в каком?
Он опустил взгляд. Марина так сжала кольцо на пальце, что побелели костяшки.
И вдруг Ирина Викторовна с пугающей ясностью вспомнила другой вечер — давний, почти из другой жизни. Муж тогда ещё был жив. Он вернулся поздно, сел на тот же табурет у окна и долго молчал, разглядывая скол на чашке. Потом сказал, что на заводе начались сокращения: пока не его, но уже совсем рядом. И она тогда тоже поняла всё раньше, чем прозвучали слова, просто по тому, как он вошёл и сел молчать.
