Я оказалась дома в четверг, хотя по плану должна была вернуться только в воскресенье. Конференцию во Львове неожиданно сократили на два дня: спонсоры решили сэкономить, а приглашённые докладчики успели рассориться между собой так, что продолжать программу стало невозможно. Ивану я писать не стала. Зачем? Пусть, думала, будет неожиданность. Хотя, если быть до конца честной, никакого праздничного сюрприза мне устраивать не хотелось. Хотелось одного: добраться до своей кровати, зарыться лицом в подушку, которая пахла не гостиничным ополаскивателем и кондиционером, а домом. Моим домом. Бабушкиным.
На площадке перед квартирой тянуло жареным луком и ещё каким-то сладковато-удушливым ароматом — таким тяжёлым, как духи «Красный Киев», которыми обожала пользоваться моя свекровь. Ещё в лифте я поймала себя на том, что этот запах вызывает во мне почти физическое отвращение. Он давно связывался у меня с бесконечными поучениями, поджатыми губами и мучительными вздохами на тему того, что «бедному сыночку не повезло с женой».
Я вставила ключ в скважину. Замок поддался легко, почти бесшумно, но я сразу заметила странность: верхняя внутренняя защёлка, та самая «собачка», была открыта. Непривычно. Иван всегда запирал дверь на всё, что только можно, — осторожности в нём было даже больше, чем следовало. Я нажала на ручку и вошла.
Сначала взгляд упал на паркет. По нему тянулись грязные размазанные следы. По тому самому паркету, который бабушка когда-то натирала мастикой вручную, стоя на коленях, потому что боялась повредить старое дерево электрической полотёркой. Мой коврик для уличной обуви, лежавший у порога, никто, разумеется, не удостоил вниманием. У стены одиноко стояли мои домашние тапочки, а рядом валялись чужие огромные мужские ботинки, похожие на вездеходы, сорок пятого размера, и женские кожаные сапоги на шпильках, облепленные засохшей грязью.
Из гостиной лился свет. Там же играла какая-то навязчивая попсовая радиостанция.
Я замерла в дверном проёме.
Старый дубовый сервант с резными завитками на дверцах стоял распахнутый настежь. Сестра Ивана, Ольга, затянутая в узкие джинсы и блестящую блузку с люрексом, с деловым видом перекладывала в большую коробку из-под бананов немецкий фарфор — тот самый костяной сервиз с синими незабудками. Моя свекровь, Наталья Игоревна, восседала на моём диване так, будто это был трон, и разбирала книги. Она брала очередной том, презрительно перелистывала пожелтевшие страницы и бросала его в растущую кучу на полу.
Иван стоял возле моего письменного стола. С виноватой, почти детской миной он перебирал старые квитанции, документы и папки. Вид у него был такой, словно его застали за гаражами с сигаретой в руке.
— О, Машенька, — первой заметила меня Наталья Игоревна. Голос у неё прозвучал противно бодро, почти весело. — А мы тут решили вам помочь, немного порядок навести. Ты же всё время занята, руки не доходят. А тут уже дышать невозможно от этой вековой пыли.
Ольга фыркнула, с хрустом натягивая скотч на коробку. Иван густо покраснел и выронил папку с моими студенческими конспектами. Листы разлетелись веером по полу.
Я ничего не сказала. Медленно сняла перчатки. Пальцы стали ледяными, зато внутри вдруг поднялось странное, почти раскалённое спокойствие. Так бывает, когда долго ждёшь удара и наконец получаешь его. Самое страшное уже произошло: они вошли сюда не как родные люди и не как гости. Они вели себя как грабители после пожара.
Я подошла к серванту и провела ладонью по пустой полке. Ещё неделю назад там стояла сахарница с отколотой ручкой. Бабушка привезла её из эвакуации. Единственная вещь из её детства, которая пережила всё.
— Верни фарфор на место, — тихо произнесла я, не сводя глаз с Ольги.
— Маш, ну ты чего, правда, — торопливо заговорил Иван. — Мама просто хотела… Мы хотели как лучше. Сделаем нормальный ремонт, избавимся от этого старья…
— Иван, замолчи, — перебила я его тем же ровным голосом.
Потом посмотрела на свекровь.
— У вас есть пятнадцать минут, чтобы покинуть мою квартиру.
Наталья Игоревна даже не моргнула. Она поднялась с дивана, поправила юбку и криво усмехнулась. В этой усмешке было всё: презрение, уверенность в собственной правоте и абсолютная убеждённость в безнаказанности.
— Машенька, деточка, ты что такое говоришь? — протянула она. — Это дом твоего мужа. Моего сына. Мы здесь по-семейному. Или ты полицию вздумаешь вызывать? Скажешь им, что муж к себе домой пришёл? Глупая ты женщина. За ложный вызов, между прочим, тоже отвечают.
Ольга громко заржала и вытерла лоб тыльной стороной ладони. От неё несло тем самым приторным парфюмом.
— Точно глупая, — подхватила она. — Это семейный вопрос. Мы, вообще-то, тут прописаны.
Я прекрасно знала, что Ольга лжёт. Никакой регистрации у них здесь никогда не было. Единственной владелицей квартиры была я. Она досталась мне по завещанию от бабушки за два года до моей свадьбы с Иваном. Это место было не просто жильём. Это была моя крепость. Моя память. Моя кровь.
Я достала телефон. На экране высветилась фотография бабушки. Она смотрела строго, но с той особенной любовью, от которой всегда становилось легче дышать.
— Раз, — сказала я и набрала «112». — Два…
Иван побледнел. Он знал этот мой тон. Слышал его всего один раз — года три назад, когда на пешеходном переходе нас едва не снёс пьяный водитель. Тогда я таким же холодным и спокойным голосом сказала ему: «Убери руки с руля. Ты поедешь в тюрьму».
— Мария, не сходи с ума, — прошипел Иван, шагнув ко мне.
В трубке щёлкнуло.
— Алло, служба спасения, — ответил оператор.
— Нужна полиция, — чётко произнесла я, глядя прямо в выпученные глаза мужа. — Адрес: улица Чайковского, дом пятнадцать, квартира семьдесят два. В мою квартиру проникли посторонние лица. Они упаковывают и пытаются вынести принадлежащее мне ценное имущество.
На линии снова что-то щёлкнуло, после чего спокойный женский голос сообщил:
— Наряд направлен. Ожидайте.
Лицо Натальи Игоревны налилось багровым цветом. Она явно не рассчитывала на такое. Видимо, думала, что я начну плакать, швырять тарелки или звонить маме с жалобами. К истерикам она была готова. А вот к ровному голосу и нажатию кнопки вызова — нет.
— Ты… ты серьёзно? — выдохнула Ольга, прижимая к себе коробку с бабушкиным сервизом. — Ты решила из-за какого-то мусорного хлама опозорить всю семью?
Я не стала отвечать. Просто встала у выхода так, чтобы перекрыть им путь. В квартире смешались запахи лука, дешёвой сладкой парфюмерии и предательства. За окном шумел вечерний город, а в груди у меня билось ровное, уверенное сердце.
Я больше не была жертвой. Здесь хозяйкой была я.
Полицейские приехали быстро — примерно через десять минут. Их было двое: молодой сержант с рыжеватыми усами и утомлённый капитан, державший в руках планшет. Когда они вошли, по квартире разлилась тяжёлая тишина. Нарушало её только шипение радиоприёмника, который Ольга так и не выключила.
— Кто вызывал? — спросил капитан, осматривая прихожую, заваленную чужой обувью.
— Я, — сделала я шаг вперёд. — Мария Андреевна. Собственница этой квартиры. Вот мой паспорт, вот документы, подтверждающие право собственности. В помещении находятся граждане, которым я не давала разрешения здесь находиться. Они упаковывают моё личное имущество. Ключи от входной двери у них есть, но я считаю, что они либо были незаконно скопированы, либо использованы не по назначению. Совместное проживание с Иваном Сергеевичем, — я кивнула в сторону мужа, — фактически прекращено три месяца назад. Общее хозяйство мы не ведём, брачных отношений между нами нет.
Иван поперхнулся воздухом, будто я ударила его по горлу. Наталья Игоревна открыла рот, явно собираясь рявкнуть что-то в ответ, но капитан поднял ладонь.
— Спокойно, гражданка. Представьтесь, — обратился он к свекрови.
— Я его мать! — взвизгнула она и ткнула пальцем в Ивана. — А это его сестра! — Она махнула в сторону Ольги. — Мы родственники! У нас есть право находиться здесь! Это семейное дело!
— Документы при себе имеются? — уточнил сержант, поправляя ремень с кобурой.
Пока Ольга нервно копалась в сумке, капитан невозмутимо вносил что-то в планшет.
— Мария Андреевна, объясните ситуацию с ключами, — сказал он. — Вы сегодня разрешали этим гражданам приходить в квартиру и собирать вещи?
— Нет, — ответила я. — Я была в командировке во Львове. Обратный рейс у меня должен был быть в воскресенье. Иван Сергеевич знал, что до воскресенья меня дома не будет. Постоянно он здесь не живёт с ноября. Ключ у него оставался только для того, чтобы поливать цветы и кормить кота.
Я указала на переноску с моим британцем Грэем. Кот забился в самый угол и смотрел на происходящее огромными испуганными глазами.
— Какого ещё кота? У тебя же аллергия на котов, — брякнула Ольга и тут же осеклась.
— Именно, — кивнула я. — Поэтому Иван здесь и не проживает. У него аллергия. Ночует он у матери, а сюда заходит только по договорённости — полить растения.
— Понятно, — капитан устало провёл пальцами по переносице. — Тогда будем разбираться по порядку. Гражданка, — он повернулся к Наталье Игоревне, — предъявите сумки для досмотра.