Вместе с ним на пороге появилась Елена Викторовна. Она, как обычно, сказала, что забежала «буквально на минутку», но эта минутка растянулась почти до десяти вечера. Всё это время она сидела на кухне и обстоятельно доказывала, что сыну Марины необходим нормальный спортивный кружок, а не «какая-то бесплатная ерунда при школе».
Кремовый конверт так и остался лежать в ящике комода до следующего дня. Когда я наконец отдала его Андрею, он сперва даже не сообразил, что держит в руках. Перелистывал листы, вглядывался в название гостиницы, хмурился, будто боялся ошибиться, а потом резко поднял на меня глаза.
— Это… по-настоящему?
— По-настоящему. На две недели. Только мы с тобой.
Он подхватил меня, закружил прямо посреди комнаты, смеялся так искренне, что у меня на секунду сжалось сердце. Говорил, что я невозможная, что он сам давно хотел отвезти меня к морю, но я, как всегда, всё сделала быстрее. Я тоже улыбалась, прижимаясь к нему, но где-то глубоко внутри уже шевельнулась тревожная мысль: если об этом узнает его мать, наш отпуск перестанет быть нашим.
— Андрей, только пока никому, ладно? — попросила я, когда он наконец поставил меня на пол. — Пожалуйста. Я хочу, чтобы эти две недели были только для нас. Без чужих просьб, без обсуждений, без планов, которые составляют за нас.
— Конечно, — легко ответил он и поцеловал меня в висок. — Ну ты что, я же всё понимаю.
Нет, не понимал. Или понимал, но считал, что мою просьбу можно тихонько обойти, если очень хочется остаться хорошим сыном.
Первый звонок от Елены Викторовны раздался через три дня. Я была на работе, разбирала заявление на субсидию, когда телефон завибрировал на столе.
— Анастасия, скажи, ты когда-нибудь в Турции отдыхала? — спросила она сразу, даже не поздоровавшись.
— Нет.
— А я тут передачу смотрела. Там море такое, знаешь, красивое. И климат мягкий, для суставов полезно. Детям тоже хорошо, иммунитет укрепляет.
Я молча смотрела в монитор, хотя буквы перед глазами уже расплывались.
— Вы с Андреем, случайно, никуда не собираетесь? — добавила она через паузу, и голос у неё стал другим: осторожным, цепким, будто она забрасывала удочку.
— Пока нет, — ответила я.
— Ну да, конечно, — протянула она. — Сейчас всё такое дорогое. Разве что премия какая-нибудь большая подвернётся.
Я отключила звонок и ещё долго сидела, глядя в экран и не воспринимая ни одной строки. Премия. Это слово не могло возникнуть у неё просто так. О размере моей премии знали только я, бухгалтерия и Андрей.
Следом объявилась Марина.
— Анастасия, слушай, детям в самолёт можно брать с собой перекус? Ну я просто так спрашиваю, на будущее. Вдруг когда-нибудь полетим.
Её «когда-нибудь» прозвучало слишком быстро и слишком неловко. А ещё через день я застала Андрея на кухне: он что-то записывал на листке — время нашего рейса, норму багажа, какие-то пометки. Сказал, что это для такси, чтобы потом не искать. Но на бумаге, помимо времени вылета, были слова: «дети», «страховка», «доплата на месте?».
Я подняла листок, посмотрела на него, потом на мужа.
— Андрей, ты кому-то рассказал?
Он сначала явно собирался солгать. Это было видно по глазам, по тому, как он на секунду отвёл взгляд. Потом тяжело выдохнул.
— Маме сказал. Ну а что такого? Она же не посторонняя.
— Я тебя просила.
— Анастасия, только не начинай. Она просто за нас порадовалась.
Радовалась Елена Викторовна очень своеобразно. На следующий вечер она явилась с пирожками, устроилась за кухонным столом и начала издалека, будто разговор сам собой случайно вывел её на нужную тему.
— Марина вчера вся в слезах была. Говорит, дети моря ни разу не видели. Кирилл у неё совсем бледный ходит, София тоже слабенькая. Вот кому обидно, Анастасия. У вас ещё вся жизнь впереди, вы молодые, успеете наездиться. А дети ведь быстро вырастают.
Я вымыла чашку, аккуратно поставила её в сушилку и только потом повернулась.
— Елена Викторовна, мы летим вдвоём.
— А я разве что-то прошу? — тут же оскорбилась она. — Я просто о детях сказала. Хотя сейчас, конечно, каждый только о себе и думает.
Андрей сидел рядом и ковырял вилкой пирожок. Я ждала, что он вмешается. Скажет хотя бы одну фразу. Обозначит границу. Но он молчал. И лишь потом, когда мать ушла, заметил:
— Ты могла бы и помягче. Она же ничего не требует.
— Она не требует. Она подводит к тому, чтобы я сама согласилась.
— Ну и что? Ты же всё равно отказала.
Он так и не понял, что это «нет» снова пришлось произносить мне, потому что он привычно спрятался за тишину.
За два дня до вылета Елена Викторовна попросила у меня чемодан.
— Мой старый совсем развалился. Мне к сестре в Полтаву надо, она просила кое-что передать. Дай свой большой. Вы же с Андреем вдвоём летите, вам одного среднего за глаза хватит.
— Мы едем на две недели, — напомнила я.
— Господи, Анастасия, да что тебе там нужно? Платье, босоножки, купальник. Ты молодая, тебе полгардероба тащить ни к чему.
Я уже хотела отказать. Даже рот открыла. Но Андрей посмотрел на меня тем самым взглядом, который я слишком хорошо знала: усталым, умоляющим, с молчаливым «ну пожалуйста, не устраивай». И я отдала чемодан.
Теперь, стоя у табло вылетов и видя, как Елена Викторовна крепко держит мою вещь, я поняла: тот чемодан был последним маленьким камнем, который они незаметно положили на чашу весов. Просто тогда я ещё упрямо делала вид, что никаких весов не существует.
— То есть вы все летите с нами? — спросила я.
Марина поднялась с багажной тележки, будто именно этого вопроса и ждала.
— Ну раз вы всё равно едете… Мы подумали, зачем потом отдельно тратиться. Вместе же веселее, по-семейному.
— У вас есть билеты?
Она сразу посмотрела на Андрея.
— Андрей сказал, что можно будет оформить на месте. Или через вашего туроператора. Я в этом не разбираюсь.
— Андрей сказал, — повторила я медленно.
Муж провёл ладонью по лицу.
— Анастасия, я собирался с тобой поговорить. Просто не успел.
— За две недели не успел?
— Я не знал, как начать.
— Зато решил закончить прямо здесь?
Елена Викторовна резко выпрямилась. С её лица исчезла привычная сладкая улыбка, и черты стали жёсткими, почти каменными.
— Не смей позорить мужа при людях. Мы не на чужие деньги на Канары собрались. Мы хотим отдохнуть с родными.
— За чей счёт?
Марина мгновенно вспыхнула:
— Анастасия, мы бы потом всё вернули. Частями. Дмитрий премию получит, я пособие оформлю, мама добавит.
— Как вы вернули деньги за стиральную машину?
Марина покраснела до корней волос.
— Ты теперь каждую копейку припоминать будешь?
— Да. С сегодняшнего дня буду.
Люди вокруг уже начали оборачиваться. Мужчина с деловым рюкзаком сбавил шаг. Женщина с девочкой-подростком чуть отвела дочь в сторону, но слушать не перестала. Елена Викторовна мгновенно это заметила и сменила роль. Только что она наступала, а теперь передо мной стояла обиженная пожилая мать, которую якобы жестоко унизили.
— Анастасия, я ведь по-хорошему к тебе. Дети всю ночь не спали, вещи собирали. Ты же не бросишь их здесь, в аэропорту?
— Я их сюда не привозила.
— Но ты можешь помочь.
— Могу. Но не стану.
Андрей шагнул ближе и заговорил почти шёпотом, будто хотел спрятать слова от чужих ушей:
— Анастасия, пожалуйста. Давай без спектакля. Мама правда очень хотела. Марина детям уже пообещала. Я думал, ты увидишь их и…
— И мне станет стыдно?
Он промолчал.
— Ты именно на это рассчитывал, Андрей?
После короткой паузы он всё-таки ответил:
— Я надеялся, что ты поймёшь. Ты же добрая.
Я посмотрела на него и вдруг почти физически ощутила, как из этих слов выпадает всё ненужное. Добрая — значит удобная. Добрая — значит промолчит. Добрая — значит отдаст свой отдых, свои деньги, свои два года усталости, потому что детям уже пообещали море, а матери отказать неловко.
— Нет, — сказала я спокойно. — Ты просчитался.
Я развернулась и пошла к стойке туроператора, который оформлял наш рейс. Девушка в синем платке внимательно меня выслушала. Выяснилось, что после регистрации билет Андрея вернуть нормально уже нельзя: почти вся сумма сгорала. Но снять пассажира с тура и переоформить проживание на одного человека было возможно.
Я подписала заявление, подтвердила изменения, получила новый ваучер. На всё ушло больше получаса. За это время мне успели позвонить Андрей, Елена Викторовна и Марина. Я ни разу не ответила.
Когда я вернулась, они стояли на том же месте. Только прежней радости на их лицах уже не осталось.
