А в нашей реальности слово «своё» не было условностью. Оно означало ровно то, что означало.
— Мы не станем переоформлять квартиру, — спокойно, хотя внутри всё кипело, произнесла я. — Мы собираемся её продать. Эти деньги нужны нам на ремонт в новой квартире.
— То есть делиться вы не намерены, — с обидной уверенностью сказала Татьяна Сергеевна. — Обычный эгоизм. У вас, видите ли, две квартиры, а у Марины ни одной. И даже ради родной сестры вы не хотите сделать шаг навстречу.
— У нас нет двух квартир, — ответила я. — Есть жильё, где мы сейчас живём. И есть квартира, которую мы продаём, чтобы закрыть часть расходов по первой и привести её в порядок.
Свекровь на несколько секунд замолчала, но это молчание было не согласием.
— Понятно, — наконец сказала она. — Значит, стены для вас дороже сестры.
Марина сидела на диване — на нашем диване, который мы ещё не успели вывезти, — и всхлипывала. Дети рядом притихли. Старший, мальчик лет семи, смотрел на нас так, будто мы были главными злодеями в его жизни. И мне внезапно стало жутко от мысли: а что он сейчас понимает? Что дядя с тётей пришли выгнать их на улицу? Что мама несчастная, бабушка за неё, а мы — холодные, жадные люди без сердца?
Тем временем Татьяна Сергеевна подошла к Дмитрию почти вплотную.
— Ты помнишь, как в пятом классе тебе нужна была помощь? — спросила она тихим, но тяжёлым голосом.
— Помню, мам.
— А когда ты собрался ехать на север, кто тебе на билет дал? Я ведь тогда последние деньги со сберкнижки сняла.
— Я помню, — устало сказал Дмитрий. — И я всё потом вернул.
— Вернул, — свекровь усмехнулась, будто это было что-то смешное. — Да разве речь о деньгах? Ты обязан не купюрами. Ты вообще жив остался, поднялся, на ноги встал, потому что мы с сестрой за тебя душой болели, думали о тебе, переживали. А сейчас ты нас даже на порог не хочешь пустить.
— Я вас пускаю, — голос Дмитрия предательски дрогнул. — Я просто не отдаю квартиру. Это не одно и то же.
— Одно и то же. Любил бы сестру — отдал бы.
Я взяла мужа за руку. Его ладонь была холодной, как лёд.
— Татьяна Сергеевна, — сказала я, стараясь не сорваться, — это называется давление на чувство вины. Вы сейчас именно этим занимаетесь. Но Дмитрий ни перед кем не виноват. Он купил эту квартиру сам, на заработанные деньги. Не получил по наследству, не отнял, не забрал у семьи. Он её заработал.
— Всё равно должен, — упрямо повторила свекровь.
И тогда мне окончательно стало ясно: нормального разговора не выйдет. Мы ушли. Марина осталась в квартире.
Следующие несколько дней превратились в сплошную череду звонков, консультаций и нервных разговоров. Я нашла юриста. Он подтвердил то, что мы и так понимали: да, их вселение незаконно; да, можно подавать иск о выселении; да, полицию вызывать тоже имеет смысл. Но быстро это не решится.
Покупатель, который был готов брать нашу квартиру, в итоге отказался окончательно. Риелтор только развела руками: кто согласится связываться с жильём, где непонятная ситуация, конфликт между родственниками и посторонние люди внутри?
Мы с Дмитрием почти перестали разговаривать. Он возвращался с работы, садился за стол, открывал ноутбук и неподвижно смотрел в экран. Иногда казалось, что он даже не читает, просто прячется за светящимся монитором. Я знала, что вертится у него в голове. Слова матери. Слёзы сестры. Дети, которые теперь живут в нашей квартире и, вероятно, считают нас врагами. И ещё я чувствовала: где-то внутри он сомневается. Может, мы правда поступаем слишком жёстко? Может, надо было уступить?
На пятый день этого тягучего молчания я села рядом.
— Дмитрий, — сказала я, — если ты сейчас сдашься, это не закончится. Твоя мама поймёт, что на тебя можно давить, и начнёт просить всё больше. Сначала квартира. Потом деньги на ремонт. Потом ещё что-нибудь. А Марина так и не станет ничего менять в своей жизни. Зачем ей работать и решать проблемы, если можно прийти к брату и получить готовое?
— Я понимаю, — тихо ответил он.
— Тогда почему молчишь?
Он потёр лицо ладонями.
— Потому что не знаю, как правильно. Я не могу выбросить её с детьми на улицу. Но отдавать квартиру тоже не хочу.
— Можно идти в суд. Юрист сказал, что шансы хорошие.
— Суд — это месяцы. А всё это время она будет там жить.
— Тогда попробуем ещё один вариант, — предложила я. — Поговори с матерью снова. Скажи, что мы готовы помочь деньгами. Не огромной суммой, но, например, дать на первый платёж за съёмную квартиру. Или на переезд. Но жильё мы не отдаём.
Дмитрий покачал головой.
— Ты плохо знаешь мою мать. Деньги ей не нужны. Ей нужна квартира. Именно эта.
Он тяжело выдохнул и закрыл ноутбук.
На следующий день я поехала в старую квартиру одна. Не предупредила никого. Просто взяла ключи и отправилась туда.
Едва поднялась на этаж, сразу услышала шум. За дверью что-то стучало, жужжала дрель, кто-то громко переговаривался. Я нажала на звонок.
Дверь открыла Марина. В руке у неё была малярная кисть.
— Что здесь происходит? — спросила я, хотя ответ уже видела.
— Ремонт, — равнодушно сказала она и пожала плечами. — Обои старые. Решили переклеить.
Я заглянула через её плечо в коридор и почувствовала, как у меня сжалось горло. В прихожей стены были ободраны почти до бетона. На полу валялись рулоны новых обоев — дешёвых, бумажных, с кричащими цветочками. В комнате стояла стремянка, рядом ведро с клеем, шпатель, какие-то тряпки. Старший мальчик сидел в углу с планшетом. Младший ползал прямо по полу, измазанный клеем.
— То есть ты делаешь ремонт, — медленно произнесла я. — В моей квартире.
— Это наша квартира, — сквозь зубы ответила Марина. — Мама сказала, что мы можем здесь жить. А раз живём, значит, имеем право привести всё в порядок.
Я смотрела, как она спокойно разворачивает очередной рулон, и внутри поднималась злость. Мы с Дмитрием считали каждую гривну, думали, как вытянуть ипотеку и ремонт, а она распоряжалась нашим жильём так, будто получила его в подарок на новоселье.
— Марина, — сказала я, — я сейчас снова вызову полицию. И на этот раз напишу заявление о порче имущества.
Она фыркнула.
— Какого ещё имущества? Этих обоев? Им сто лет в обед. Я только лучше делаю.
— Квартира принадлежит нам. Стены тоже. Ты не имеешь права здесь ничего менять.
— Ну так докажи, — бросила она и, отвернувшись, снова окунула кисть в клей.
Я вышла на лестничную площадку и набрала номер юриста.
— Они начали ремонт, — сказала я, едва он ответил. — Что мне сейчас делать?
Юрист объяснил по шагам: вызывать полицию, фиксировать незаконное пребывание в квартире и самовольную порчу имущества, писать заявление. Параллельно — готовить иск о выселении и ходатайствовать о запрете любых работ в помещении. Быстро не будет, но с правовой точки зрения позиция у нас сильная.
Я отключила звонок и вдруг почувствовала такую усталость, что захотелось просто сесть прямо на ступеньки. Это была не усталость тела. Гораздо хуже. Выматывало само ощущение, что приходится воевать с людьми, которые по идее должны быть близкими.
Утомляло то, что родство превратили в рычаг давления. Что слово «семья» используют как кляп, чтобы заткнуть нам рот. Что вместо обычной жизни — ремонта в новой квартире, выбора светильников для коридора, споров с Дмитрием о фасадах кухни — я стою в подъезде и консультируюсь с юристом, как выгнать из собственного жилья родственницу мужа.
Я спустилась во двор, опустилась на лавочку и позвонила Дмитрию.
— Дмитрий, они делают ремонт.
— Что? — переспросил он так, будто не сразу понял смысл.
— Марина содрала обои в нашей квартире. Новые рулоны уже лежат на полу. Она собирается клеить. Я вызываю полицию.
На том конце повисла долгая тишина.
— Я сейчас приеду, — наконец сказал он.
Когда Дмитрий поднялся в квартиру, Марина встретила его уже не как случайная гостья, а как хозяйка, готовая отстаивать своё место.