— Ты ведь можешь мне позвонить, — тихо ответила Марина. — Или приехать ко мне. Я же не собираюсь исчезать из твоей жизни. Я просто хочу наконец жить своей.
— Своей? — Ирина Андреевна коротко усмехнулась, но в этом смешке не было ни тепла, ни веселья. Только сухой, злой треск. — Да ты без подсказки даже кастрюлю супа нормально не поставишь! Какая тебе самостоятельность? Одна ты там сразу пропадёшь. Тебя обведут вокруг пальца, обкрадут, используют и бросят.
Марина поставила швабру к стене и выпрямилась.
— Не пропаду, — сказала она уже твёрже. — Я научусь. Я справлюсь.
Лицо матери будто застыло. Голос её стал совсем тихим, почти бесцветным, и от этого прозвучал ещё страшнее:
— Ещё раз заговоришь об этом — я заберу у тебя ключи. Поняла? И будешь сидеть дома. Никуда ты отсюда не выйдешь.
Марина смотрела на неё и вдруг ясно ощутила: внутри что-то не испугалось, а именно оборвалось. Будто последняя тонкая ниточка, за которую она держалась, лопнула.
«Ей не нужно, чтобы мне стало легче, — промелькнуло у неё в голове. — Ей нужно, чтобы я была рядом. Постоянно. Даже если рядом с ней я задыхаюсь».
В ту ночь сна не было. Марина лежала на старом диване в гостиной, не отрывая взгляда от тёмного потолка. На кухне мерно щёлкали часы, и каждый звук словно повторял мамины слова: «Заберу ключи», «Не выпущу», «Ты пропадёшь».
Утром она сделала то, на что раньше не решалась. Приподняла край матраса и вытащила спрятанный конверт. Денег там было немного, но на комнату за первый месяц хватить должно было. Паспорт Марина переложила во внутренний карман куртки, туда же позже решила убрать и конверт.
На работе она долго собиралась с духом, а потом всё-таки подошла к управляющему. Дмитрий Сергеевич, мужчина около пятидесяти, с уставшим внимательным взглядом, как раз что-то записывал в свой маленький блокнот.
— Дмитрий Сергеевич, — начала Марина и сама услышала, как предательски дрогнул её голос. — Мне нужно попросить… если возможно… перевести меня в другой филиал. На другой конец города.
Он поднял глаза, аккуратно отложил ручку.
— Что-то произошло? — спросил он ровно. Без лишней жалости, которая порой режет больнее резкого слова.
Марина кивнула. Ответ сразу не получился. Она сглотнула, сцепила пальцы и только через несколько секунд выдавила:
— Дома тяжело. Мама… она меня не отпускает. В прямом смысле. А я хочу попробовать жить отдельно. Сама.
Дмитрий Сергеевич молчал недолго. Потом медленно кивнул, будто услышал именно то, что ожидал.
— Понимаю, — сказал он просто. — Такое бывает. У меня дочь тоже долго не могла решиться уйти. Боялась, сомневалась. А как съехала — будто за месяц выросла на несколько лет.
Он открыл график, пролистал бумаги, сделал пометку.
— Есть место в филиале возле станции. Там сейчас нужен пекарь. Оплата такая же, условия нормальные.
У Марины защипало в горле. Она почти не верила, что всё может оказаться настолько просто.
— Спасибо, — едва слышно произнесла она.
— Благодарить не за что, — Дмитрий Сергеевич снова взял ручку. — Работай как раньше. И если станет совсем тяжело — скажи. Не обязательно сразу. Но скажи.
Ночью Марина собрала самое необходимое. Две футболки, джинсы, зубную щётку, расчёску, сменное бельё. Конверт с деньгами она спрятала во внутренний карман куртки и несколько раз проверила, на месте ли паспорт.
Перед уходом она замерла возле двери в комнату матери. За стеной негромко бормотал телевизор. Марина стояла в коридоре и прислушивалась, хотя сама не знала, чего ждёт.
«Можно ведь остаться, — нашёптывал привычный испуганный голос внутри. — Всё будет как прежде. Без неизвестности. Без риска».
Но почти сразу ему ответила другая мысль, холодная и честная: «А через год? Через пять? Ты всё так же будешь оправдываться за каждый шаг? За работу, за встречу, за собственное дыхание?»
Марина осторожно прикрыла входную дверь. Замок щёлкнул негромко, но в пустом подъезде этот звук прозвучал как окончательная точка в слишком длинной фразе.
Комната, которую Марина сняла, оказалась совсем небольшой.