На кухне витали запахи жареного мяса, укропа и чего-то ещё — тревожного, густого, словно пар над кастрюлей: прозрачного, но затрудняющего дыхание.
Тамара Сергеевна, стройная и аккуратная, с гладко уложенными седыми волосами, ставила на стол последнюю тарелку.
Вилка в её руке дрожала чуть заметно.
Каждый раз, когда приходила Елена, её руки чуть дрожали. — Дмитрий, позови жену, — произнесла она спокойно, но с таким тоном, что это больше походило на приказ, чем на просьбу.
Дмитрий кивнул и направился в коридор.
Спустя минуту из спальни вышла Елена — в строгом платье на каблуках, с телефоном в руке.
Даже дома она выглядела так, будто находится на деловом совещании.
От неё исходил запах дорогих духов и уверенности. — Извините за задержку, — произнесла она, не отводя взгляда от экрана. — Клиент из Одессы, не могла не ответить. — Разумеется, — тихо ответила свекровь. — Клиенты теперь важнее семьи.
Елена едва заметно улыбнулась и уселась напротив.
Дмитрий глубоко вздохнул.
Он уже понимал: сейчас начнётся.
На столе стояло всё как обычно: салат «Оливье», жаркое, компот.
Дом выглядел словно открытка, если не смотреть в глаза хозяйке. — Мама, не начинай, — предупредил Дмитрий. — А я и не собираюсь, — ответила Тамара Сергеевна. — Просто поражаюсь.
Когда мужчины ужинали, женщины хотя бы садились рядом, а не переписывались с Одессой.
Елена медленно подняла глаза. — Когда у нас — это было?
В прошлом веке?
Или в то время, когда мужчины сами умели приготовить ужин? — Мы хотя бы ценили то, что имели, — свекровь наклонилась вперёд. — А не соревновались, кто больше зарабатывает. — Ценили, — повторила Елена с лёгкой усмешкой. — Потому что другого не было.
Наступила пауза.
Даже часы на стене словно притихли.
Дмитрий взял ложку, пытаясь разрядить атмосферу: — Мам, Ела, давайте просто поужинаем, хорошо?
Но было уже поздно.
Тамара Сергеевна сузила глаза. — Скажи мне, Елена, — тихо начала она, — тебе никогда не бывает стыдно?
Муж дома сидит, а ты постоянно в командировках.
Соседи уже спрашивают, кто в вашей семье мужчина.
Елена положила вилку. — Вам действительно интересно?
Тогда отвечу.
Мужчина — тот, кто не прячется за мамину спину.
Дмитрий побледнел. — Ела, хватит. — Что значит «хватит»?
Я устала быть виноватой только из-за того, что работаю!
Тамара Сергеевна медленно выпрямилась, поправила очки. — Работа — это хорошо.
Но женщины, которые слишком много работают, потом удивляются, почему в доме холодно.
Елена усмехнулась — коротко и с ехидством. — А вы не думали, Тамара Сергеевна, что ваш сын просто не умеет согревать?
Вилка вырвалась из рук Дмитрия и со звоном упала на тарелку. — Всё, — выдохнул он. — Хватит обеим.
Но Елена уже не могла остановиться.
Она посмотрела прямо в глаза свекрови, слегка наклонив голову, и тихо, отчётливо, почти ласково произнесла: — А у вас ничего не треснет от моих денег, дорогая свекровь?
В комнате наступила такая тишина, что было слышно, как за окном скрипит снег под ногами прохожих.
Тамара Сергеевна не ответила.
Она лишь долго и тяжело смотрела на неё, словно впервые видела.
Затем встала, сняла фартук и спокойно сказала: — Дмитрий, когда закончите, закрой дверь.
После этого она ушла в свою комнату тихо, почти бесшумно.
Елена осталась сидеть, не моргая.
Внутри что-то дрогнуло — не от стыда, а от злости.
Ей казалось, что эта женщина всю жизнь ставила её ниже.
А Дмитрий стоял посреди кухни, не зная, кого ему жалеть.
Он чувствовал: сегодня в этой квартире что-то треснуло, и уже не склеить это простыми извинениями.
Ночь после ужина растянулась длинной.
Тамара Сергеевна лежала на своей старой кровати и слушала, как по крыше тихо барабанит дождь.
Он раньше всегда успокаивал её, но не сегодня.
Сегодня дождь казался ей упрямой, долгой беседой, от которой не уйти.
Она не плакала.
Слёзы давно иссякли, как и привычка жалеть себя.
Но внутри всё было натянуто, словно струна: одно неосторожное слово — и звук разгорится криком.
Она понимала, что Елена её не любит.
Не с самого начала, нет — сначала та улыбалась, приносила цветы, помогала на кухне, называла её “мамой”.
А потом — словно что-то щёлкнуло.
Появились холодные взгляды, презрительные усмешки, аккуратно скрываемые уколы под маской любезности. «А у вас ничего не треснет от моих денег…» Фраза продолжала звенеть в голове.
Треснет?
Возможно, и треснет.
Но не от денег, а от того, как ими легко разбрасываются — как словами, как судьбами.
Когда-то у Тамары Сергеевны не было ничего, кроме сына.
Муж погиб, когда Дмитрию было всего шесть.
Он просто утром ушёл на стройку, а вечером принесли его каску и бумажку с печатью.
Она тогда не закричала — просто взяла сына на руки и пообещала себе: он не будет сиротой.
Не будет нуждаться ни в любви, ни в хлебе, ни в уважении.
Она отказывала себе во всём.
Работала по две смены в школе, проверяла тетради ночами, экономила на еде.
Платье покупала раз в три года, пальто носила до износа.
А сын рос — тихий, послушный, немного застенчивый.
Она боялась, что из-за бедности его будут дразнить, поэтому с детства внушала: главное — честь, слово и совесть.
Если есть совесть — всё остальное приложится.
Но с годами сын стал отдаляться.
Сначала — друзья, потом университет, затем эта… Елена.
Красивая, с огнём в глазах, уверенная.
Тамара Сергеевна тогда думала: вот, слава Богу, умная, не пустышка.
Дмитрий хоть под крылышком сильной женщины будет.
Но позже поняла — слишком сильной.
Такой, что не живёт рядом, а командует.
Не просит — требует.
Не любит — оценивает.
И самое страшное — сын это принимал.
Соглашался.
Молчал, чтобы не усугублять.
Стал чужим.
Однажды, несколько лет назад, они с Еленой впервые поссорились.
Из-за пустяка — из-за тарелок.
Тамара Сергеевна мыла посуду после ужина, а Елена сказала: — Оставьте, у нас посудомойка. — Я всю жизнь сама мыла, — ответила тогда свекровь. — Руки не отсохнут. — Вот именно, — усмехнулась Елена, — вся жизнь у раковины прошла.
Но толку?
Тамара Сергеевна тогда промолчала, но впервые поняла: эта девушка не про дом.
Не про тепло.
Про результат.
Про успех.
Про цифры на экране телефона.
А жизнь — она ведь не таблица.
Там нет столбца «любовь» и кнопки «сохранить».
В ту ночь, после ссоры, Тамара Сергеевна долго смотрела в потолок.
Перед глазами проходили все её годы, все “нельзя”, которые она говорила себе ради сына.
Нельзя новую кофту — Дмитрий растёт.
Нельзя отпуск — сын экзамены сдаёт.
Нельзя встретиться с тем добрым соседом Иваном — что люди скажут, вдова ведь.
И вот теперь — «дорогая свекровь».
Как будто она чужая.
Как будто всё её прошлое — лишь неудачный эпизод в жизни этих молодых, успешных людей.
Ей было не столько обидно, сколько страшно.
Страшно осознавать, что её труд — десятки лет, бессонные ночи, молитвы, забота — теперь всего лишь «мешок старых принципов», от которого хотят избавиться.
Она встала и подошла к окну.
На улице мокли деревья, фонари казались размытыми, словно в старом фильме.
Из соседнего подъезда вышла пара — молодые, смеются, держатся за руки.
Тамара смотрела на них и тихо прошептала: — Лишь бы вы тоже не забыли, что смех — это не победа.
Она повернулась к полке с старыми фотографиями.
Дмитрий в детстве — в первом классе, с бантом на груди.
Дмитрий и она — на выпускном, он в пиджаке, она рядом, гордая.
А затем — свадьба.
Снимок, где Елена в белом платье, словно снег, а Тамара рядом — чуть в стороне; невестка тогда сказала: — Мама, подвиньтесь, чтобы платье было видно.
Она подвинется и сейчас.
Всегда.
Тамара Сергеевна медленно погасила свет и легла обратно.
И вдруг подумала: может, всё не зря.
Возможно, даже такие, как Елена, просто не умеют иначе?
Возможно, это её вина — не научила, не показала, что любовь нельзя измерить деньгами.
В ту секунду, между бессонницей и забытьём, ей показалось, что где-то в доме тихо скрипнула дверь.
Как будто кто-то всё же вышел — или, наоборот, вернулся.
Телефон вибрировал уже минут десять.
Елена смотрела в потолок и не поднимала трубку.
Экран мигал: «Дмитрий».
